Борис Солдатенко
На переломе, или Пуля для тени


…Посвящается моему брату генералу пограничных войск Юрию Борисовичу Солдатенко.

И всем «чекистам», кто не продался и сохранил страну



© Борис Солдатенко, 2020

© ЗАО «Издательский дом «Аргументы недели», 2020

Эта книга об одном из эпизодов самого трудного для страны периода – годах безвременья, когда великую некогда страну – Советский Союз – убивали вовсе не иностранные армии, а свои же соотечественники: вчерашние «товарищи по партии», бывшие одноклассники, знакомые…

Помню, именно тогда – в середине 90-х – случайно встретил на вокзале своего одноклассника Егора Ивановского. Вчерашний отважный «гардемарин» – выпускник среднего мореходного училища, внезапно избравший для себя судьбу «барыги-барахольщика», он уже больше не бредил как раньше безбрежным океаном и морскими походами, и за первую «пятилетку» постсоветской жизни, как он сказал достаточно неплохо «финансово поднялся». Вместе с бандитами в самом начале 92-го, он так сказать, «приватизировал» часть небольшого порта где-то на Дальнем Востоке, взял в аренду небольшие корабли, и стал президентом – созданной им же морской компании. Не позабыв наемными рабочими взять к себе профессионалов – своих вчерашних руководителей и сослуживцев.

Узнав, что я еще служу в армии, он несколько удивился, заявив, что сейчас, «горбатиться на дядю» просто глупо. Особенно, когда есть мозги и высшее образование.

– Старик, ты не рубишь фишку, – полужаргонным языком объяснял он мне смысл жизни. – Сейчас мы живем в то время, когда нам разрешили открыто воровать. Всем без исключения – и министрам и рабочим.

– Вот ты даже не понимаешь, что можно прибрать у вас в армии к рукам? – улыбался он. – А у вас ведь барахла полным полно. И оно никому не нужно, в умершей стране. Как, к слову, и вы сами, со своею присягой разворованному государству? От кого вы теперь хотите защищаться? Если даже твой верховный главнокомандующий Боря Ельцин сам ест с руки американцев…

Ему, видимо, доставляло удовольствие поучать меня. Мы не виделись прочти пятнадцать лет, но школьное «сарафанное радио» уже давно рассказало, кто и чего добился в этой жизни.

Я знал, что Егор Ивановский, учившийся вместе со мною восемь лет в школе, хотел быть офицером, но продолжил учебу в мореходке. И, видимо от этого, больше чем кто-либо иной интересовался моей службой.

– Ты же не глупый мужик, вот уже старший офицер, – продолжал Егор свой монолог, хотя и понимал, что мне это не нравится. – Сам подумай, вместо того, чтобы питаться ныне остатками с «барского стола» нашего государства, сам бы что-то придумал…, а если не можешь придумать, то – возглавь… А то я слышал ты только жизнью научился рисковать. Успел даже послужить на всех «воюющих» территориях нашей бывшей страны в составе миротворцев… За что рискуешь? За оловянный кругляшок медали? Такие медали, особенно смотрятся лишь со стороны – на похоронных подушечках…

А вот это он сказал – зря! Я вспомнил своих погибших однокурсников, с которыми учился в суворовском, высшем училище, с кем вместе служил, и, каюсь, не сдержался… Дал в морду. А потом повернулся и, навсегда вычеркнув его из своей жизни, ушел…

Тогда в запале, даже и не задумался обо всех сказанных им словах. Будучи офицером уже в третьем поколении, я был уверен, что нужен своему государству. Думал, что, как мои дед, отец и старший брат принесу пользу своему Отечеству. И вот, невольно, вспомнил тот случайный разговор на вокзальной площади спустя некоторое время.

В бытность СССР, как сейчас говорят – «в тренде», был модный лозунг, что «Армия – это слепок с государства». Но хорошо, когда все хорошо. А, если чем- то больно государство, то этим же должна быть больна и ее армия.

В начале 90-х годов, побывав, как офицер и как журналист, в многочисленных служебных командировках в различных военных гарнизонах и округах, я отчетливо увидел эту «болезнь». Стал невольным свидетелем того, как между нашими вчерашними офицерами единой Советской армии в эти непростые времена появилась, и прошла через каждую нашу душу, если так можно сказать, линия разлома.

Несмотря на те, очень трудные страшные и голодные годы, времена безденежья, многие офицеры продолжали оставаться в строю, и, ежедневно рискуя жизнью, охраняли страну. Конечно же, были среди честных и грамотных офицеров и те, кто после развала СССР ушел в бизнес, создал честно свое дело с нуля.

Были и те, кто оказался по тем или иным причинам слаб перед новыми обстоятельствами, кто, видимо, пришел в армию не по вере и убеждению, а, видимо, только ради материальных льгот. Ведь именно ими, во времена брежневской стабильности, щедро обеспечивала страна своих защитников.

Находились и такие, кто, быстро воспользовавшись ситуацией, уволился еще в первые годы «безумной демократии», находясь в поиске не заработка, а «легких денег». Справедливо решив, что в армии сейчас трудные времена и платят «копейки», а на гражданке в «мутной воде» смутного времени легче заработать длинный рубль. Шли в инкассаторы, охранники, и, конечно же, в бандиты.

Последними покидали офицерские ряды, увольняясь в запас или отставку в конце 90- х, те, кто в связи с уходом с поста Президента РФ Бориса Ельцина ясно ощутил в армейском строю завершение эпохи «смутного времени». Отлично понимая, что больше им у власти продержаться будет очень нелегко. Уходили те немногие, кто все же в эти десять лет сумел стать «бизнесменом в погонах», и пытался до последних минут «урвать» у государства всю прибыль от имеющейся должности. Одним словом, те, кто все эти годы, пытался совмещать несовместимое – службу с …собственной выгодой.

Хотя, сказать, что все они ушли трудно. Может кто- то из них еще и остался в армейском строю…

О таких «новых русских офицерах», язык не поворачивается сказать – сослуживцах, вам могут рассказать не только их бывшие подчиненные, исправно тянувшие в те годы за себя и за них офицерскую лямку. Этот новый вид, так называемых «армейских коммерсантов» лучше всего помнят заведенные на них многочисленные уголовные дела, пережившие все тяготы и лишения. Но, увы, львиная доля которых, к большому сожалению, рассыпалась, так и не дойдя до суда.

К слову, в те «мутные» годы последнего десятилетия прошлого века, таких военных гарнизонов с подобными «бизнес- командирами» было немало. При попустительстве офицеров самого высокого звена, этими «нуворишами» в погонах распродавалось практически все, чем только располагала их воинская часть. Техника, запчасти, топливо – все выставлялось на торг, а порою, солдаты срочной службы, сдавались в аренду в качестве безропотной рабочей силы. Наиболее оживленная торговля всем этим шла не только в отдаленных гарнизонах, но и здесь в нескольких сотнях километрах от Москвы.

Были и те, кто на многочисленных заброшенных оружейных складах стал выставлять на «закрытую распродажу» имеющееся там оружие и боеприпасы, порою продавая их бандитам и националистам. При этом отлично понимая, что эти автоматы и пистолеты могут скоро «заговорить», и в многочисленных «горячих точках» будут стрелять именно в наших солдат и офицеров.

Но деньги затмевали таким нечестным офицерам – «бизнесменам» разум. Поэтому, пытаясь скрыть преступления, дельцы в погонах часто прикрывали пропажу …«внезапным пожаром» или же «нападением на часового».

К большому сожалению, списать в середине 90-х на неизвестных преступников гибель часового солдата на посту у склада с оружием было проще и безопаснее. И, намного проще, чем объяснять потом военной прокуратуре или военной контрразведке, куда внезапно пропали сотни автоматов.

Зеленые денежные купюры, с ликом заокеанских президентов, в то время обычно помогали успешно закрыть не одно подобное уголовное дело. А цинковый гроб ставил окончательную точку в этой таинственной истории о внезапной гибели часового. Родителям же доставался лишь официальный документ, в котором зачастую указывалась причиной смерти – вовсе не убийство, а внезапная «сердечная недостаточность»…

Есть все основания полагать, что эту «Новую армейскую Чуму», точнее – этот «Вирус вседозволенности», скорее всего, занесли в армейский строй наши офицеры, проходившие в «перестроечные» годы службу за границей – в Группах советских войск в Европе. Возможно, что именно там – впервые в армии – и появились эти новые «чисто военные коррупционные схемы».

Ходили слухи, что там, далеко, за рубежами Отечества – за назначение на должность, получение очередного воинского звания, за перевод в другую Группу войск или же за возвращение в столичный военный округ – с офицера требовали обязательно …«позолотить руку» кадровику или вышестоящему командиру. А в зависимости от того, выбираешь ли ты себе хорошее «теплое» место службы в большом городе, или просто пытаешься выбить небольшое уютное «неубитое» жилье для семьи в заштатном гарнизоне, в Группах войск существовал свой негласный «прейскурант», цены в котором колебались от нескольких сотен до нескольких тысяч иностранных рублей.

Нечто похожее позже использовалось и для решения проблем с должностью или с жильем, гораздо позже, уже в самом Союзе. Здесь пока еще боялись вездесущего КГБ, так что от офицеров требовалась зачастую не сама валюта, а уже ее материальная производная – импортная мебель, дефицитная одежда, или, порою даже мечта любого советского офицера – автомобиль «Волга-24».

Следует ли говорить, что после распада СССР, волна этих «новых русских офицеров» из Групп войск растеклась по всей нашей необъятной стране. Поражая «этими новыми коррупционными схемами», словно коррозия металл, весь новый центральный аппарат Минобороны и военные округа. Схемами, которые, какой-то армейский острослов, назвал по-горбачевски «Новым денежным мЫшлением», делая ударение исключительно на первом слоге последнего слова.

Дольше других держали оборону от коррупции и серых схем настоящие древние столпы армии – военные гарнизоны страны. Но, новому либеральному российскому руководству, смотрящему исключительно за океан, видимо, не нужны были больше настоящие защитники Родины. Воспользовавшись лозунгом о сокращении армии, большинство руководителей армейских подразделений, имевших свое мнение, ушли в отставку сами, или были почти в приказном порядке отправлены на …заслуженный отдых. А на их места назначались уже «свои», нужные офицеры.

Кто-то из подчиненных, спокойно принимал это как должное, отлично осознавая, что командование части не выбирают. Другие, как я уже говорил, уходили в бизнес, или увольнялись вместе с командирами в знак протеста, не желая служить под «новыми русскими офицерами»…

Справедливости ради, следует сказать, что новорожденная российская армия все же пыталась делать слабые попытки самостоятельно избавиться от коррупционеров в своих рядах. Но можно ли было бороться со своим командованием?

Видимо, в этот трудный для страны период, нашим офицерам все же предстояло переболеть этим «коррупционным вирусом». Выстоять или умереть. И они выстояли. «Продажные» ушли, и они освободили свои места для тех, чтобы сегодня гордиться своими офицерами и генералами, которые в новом веке помогли стать Российской армии одной из самых мощных в мире.

Конечно же, я не говорю об отдельных исключениях, как сообщалось во многих СМИ, типа озабоченного только собственным обогащением «нувориша» Сердюкова. Это наш позор, но, уверен, это скорее исключение из правила…

…Часы пробили семь раз. Невольно показалось, что в комнате в одно мгновение стало темнее. Николай загасил окурок в пепельнице и подошел к окну.

Солнечный диск уже совсем скрылся за высокими домами Красной Пресни, и только его золотистый отблеск все еще по инерции висел в воздухе, как бы из последних сил цепляясь за уходящий закат. Свет потихоньку отступал, очень нехотя, все больше и больше сдавая свои позиции наступающей темноте. Вдали, между домами, была видна пустая набережная Москвы-реки и на другой стороне кусочек здания гостиницы «Украина».

Николай вернулся к столу и включил старую электрическую настольную «ленинскую» лампу с зеленым стеклянным абажуром. Наследство от отца, его гордость. И, к слову, единственное, что досталось ему после гибели родителей.

Он гасил большой свет и зажигал в темноте эту лампу в своей комнате только в особом случае – когда хотел серьезно подумать, проанализировать что-то. Ему очень нравился ее необычный темно-зеленый бархатный свет, который мог давать только лишь этот необычный старый стеклянный абажур с железным серпом и молотом на ободке. Порой, даже казалось, что в такие минуты он в комнате не один, и вот-вот может открыться дверь и войдет отец, и с ним можно будет посоветоваться…

Последние едва заметные угасающие лучики солнца слабо осветили висящую на стене огромную карту его любимой и еще недавно величественной единой страны – СССР. И, спустя мгновения, комната совсем погрузилась в полумрак, освещаемый лишь этим одним электрическим темно-зеленым светом.

Хозяин кабинета – офицер пограничных войск Комитета Государственной Безопасности СССР Николай Большаков получил свои капитанские погоны буквально за месяц, до августовских событий 1991 года. Когда для большинства жителей страны вокруг ничто не предвещало трагедии, он уже знал, что в регионах нестабильно. Работая в закрытом Аналитическом центре пограничных войск, который руководство КГБ создало в начале весны, он был знаком с аналитическими записками от всех структур госбезопасности в регионах.

Не смотря на желание всех граждан СССР сохранить единое государство, в ряде союзных республик к власти приходили на антиконституционных лозунгах люди, заботящиеся о собственном кармане больше, чем о самой этой республике. Анализируя информацию, приходящую с границ страны, он отлично понимал, что так долго происходить не может, и вот-вот ситуация там «взорвется».

Этот демагог, назвавший себя Президентом, и страдающий «диареей речи», окружив себя лизоблюдами и предателями, как он потом сам сказал, намеренно повел огромный корабль под именем СССР на экономические и политические рифы с единственной надеждой разрушить о них страну.

В это трудно поверить, но в начале 1992 года первыми решениями «маленьких президентиков» распавшейся страны было решение о «переприватизации» исключительно лишь благ бывших местных партийных боссов – захват их кабинетов, дач, автопарка руководства республик. И здесь особо отличился новоявленный «царь» Кравчук, который первым делом поехал принять на себя дачу в черноморском Форосе – «бывшую партийную вотчину Горбачева», а заодно переоформить ее на себя. Или в Туркмении приступили к постройке в центре города огромного Мавзолея еще живому президенту. И пусть тогда об этом не писали в газетах, но уже говорила вся страна. Территория умершего СССР погружалась в хаос…

…Николай прошелся по комнате, и еще раз подошел к окну. Совсем стало темно. Приятный темно-зеленый свет лампы теперь заполнял всю без исключения комнату. И там за окном, вчерашняя страна также скрывалась в темноте национализма, демагогии, криминала…

Заканчивался этот очередной весенний день – 22 марта 1992 года. Прошло всего три месяца после того, как в Беловежской пуще был «убит» СССР, и страна впала в хаос. Николай сидел за столом с ручкой в руках и думал. На белом листе бумаге успел крупно написать лишь одно слово – «Рапорт». Это было не спонтанное, а выстраданное месяцами решение. Его рапорт на увольнение…

Здесь, в этом рапорте, Большаков хотел сам написать все, что думает… К примеру о том, что больше он не хочет служить в армии, где государство не заботится о своих защитниках, где даже руководитель службы государственной безопасности страны готов, в угоду иностранным спецслужбам, и, видимо, за определенное вознаграждение, «сдать» свою агентуру и «Совершенно секретную» государственную тайну.

Или же написать о том, что дети высокопоставленных руководителей государства и генералитета, в руках которых собрана государственная тайна и стратегическая информация, не только сейчас живут за границей, но и учатся там, получают иностранное гражданство. Все забыли о том, что это дети, которых в любой момент могут завербовать иностранные разведки, а потом шантажировать их высокопоставленных родителей, влияя тем самым на политические решения в России.

Офицер еще раз посмотрел на очередной, почти пустой лист бумаги и, скомкав его, бросил в урну. В большую зеленую пластмассовую корзину, почти до отказа набитую такими же мятыми бумажными снежками….

Вместе с тем, Николай понимал, что если сейчас он уйдет со службы, если попытается снять с плеч китель, который за долгие годы службы буквально стал второй кожей, он вряд ли сможет принести настоящую пользу своему государству.

Ведь даже с изменением названия страны, не изменилась суть службы – охрана границы государства. Просто сейчас, когда нет единого политического решения, на всех границах хозяйничают иностранные спецслужбы. А настоящие спецы погранвойск уходят. И даже он, всего лишь капитан, тоже хочет подать в отставку…

Конечно, есть шанс остаться служить Родине. Уехать подальше из политизированной Москвы, где стали бороться даже с памятниками. Уехать, но не предать себя, свое государство, свою присягу… Тем более, что сегодня ему предложили в ближайшее время длительную командировку – послужить в Таджикистане, взять там под охрану границу нового Содружества независимых государств…

Это было красивое майское утро 1993 года. Совсем быстро пролетели несколько месяцев службы капитана Николая Большакова в командировке в Таджикистане, вдали от дома.

Бронетранспортер с военнослужащими Объединенного спецподразделения погранвойск России и Таджикистана и 201-й дивизии по борьбе с наркотиками, медленно полз вдоль горы, по разбитой дороге. Давя огромными широкими колесами быстро высохшие комья грязи, появившейся после вчерашнего небольшого дождя.

Стараясь не потревожить спящих жителей близлежащих аулов, пограничники с мотострелками 201-й дивизии издалека обходили все встречные населенные пункты. И теперь, спрятавшись в «зеленке», в бинокль рассматривали расположенный как на ладони этот небольшой аул.

По недавно полученной оперативной информации, именно сегодня утром, здесь должно было находиться подразделение известного полевого командира Мирали Намиева, по кличке – «Шах». Банда, которая заночевала в этом ауле после длительного пути, с килограммами афганских наркотиков. Именно здесь, как планируется, вдали от людских глаз, он должен был передать этот товар какому-то неизвестному оптовому покупателю. Который, опять же по оперативным данным, должен был все это отправить дальше, через Россию в страны Европы.

Военнослужащие пограничного спецназа аккуратно и тихо по периметру блокировали на некотором расстоянии все выходы из аула, оставив в стороне замаскированную в «зеленке» технику. Первыми, совсем неслышно, к аулу, еще под покровом ночи, ушли офицеры военной разведки. В их задачу входило оценить обстановку непосредственно в самом населенном пункте. А также, определить местонахождение постов, узнать численность боевиков, посмотреть, чем они вооружены. Ну, и, конечно же, сверить реальную местность с той картой, которую нарисовал один из «информаторов».

Капитан Большаков посмотрел на еще спящий аул. В ауле по-прежнему было тихо, и лишь где-то на окраине одиноко громко брехнула собака. Ее лай лениво подхватили несколько все еще не совсем проснувшихся собак. И так же быстро все стихло.

Это был условный сигнал. Видимо, разведчики с задачей успешно справились. Но этого лейтенанта из разведки за такой условный сигнал он все же накажет. Какое-то мальчишество!

Но, это Николай, скорее всего, сделает потом – уже после операции, на итоговом докладе. А пока офицер открыл полевую сумку и взглянул на карту. Нарисованные им еще в штабе красные и зеленые «точки», разбросанные вокруг аула, уже здесь превращались в реальные посты, и красноречиво говорили о том, что руководством все продумано до мелочей – населенный пункт полностью блокирован. Однако, торопиться было нельзя. В ходе этой операции Большаков рассчитывал взять под арест не только продавцов, но и прибывшего сюда таинственного покупателя.

Темнота потихоньку уходила. Но еще оставалось время этой хрупкой тишины, и можно было собраться с мыслями. Проанализировать все прошедшие провалы. Офицер сел на землю, облокотился спиной о камень и закрыл глаза.

Капитан пограничного спецназа Николай Большаков отлично помнил, что еще полгода назад, когда впервые у него появилась информация о продавце наркотиков по кличке «Шах», он даже не думал, что этот бандит станет для него поистине неуловимым. Порой даже складывалось впечатление, что этот достаточно известный в Таджикистане наркобарон Мирали Намиев, словно издевался над его военнослужащими. Будто-бы каждый раз чувствуя, где и когда пограничники могут появиться. И это было, судя по всему, не просто обычным его везением.

Да и как по-другому можно было объяснить тот факт, что в ходе проведения нескольких запланированных спецопераций, спецназовцы ни разу не обнаружили у боевиков «Шаха» ни оружия, наркотиков, ни даже обычного патрона? И поэтому лично Большакову, под смех боевиков, уже не раз приходилось их отпускать, с извинениями. Ведь в чем можно было обвинять мирных безоружных людей?

Или тот случай, когда после задержания, вновь оказавшимися безоружными, «Шаха» и его людей, с несколькими огромными мешками с белым порошком, вдруг экспертиза установила, что в мешках действительно есть порошок, но правда стиральный. И вновь извинения…

Ну, и наконец, было непонятно, почему та последняя тщательно подготовленная и, казалось, точно выверенная в объединенном штабе тайная операция провалилась, даже не успев начаться, а все спецназовцы и солдаты нарвались на заранее подготовленную засаду. Николай отлично помнил, как в тот день, мотострелки с пограничниками, согласно оперативной информации, появились в заранее указанном квадрате. Там, где за мостом через речку, в зеленке, неподалеку от аула, и должны были проходить переговоры полевых командиров. Но еще на подходе к мосту, точнее у самой дороги их, как оказалось, уже ждала засада боевиков. Наших солдат в тот день спасла от больших потерь только случайность – у одного из боевиков не выдержали нервы, и он вдруг выстрелил. Спецназовцы в ловушку не попали, а боевики ушли.

Теперь уже Большаков понимал, что в тот раз боевики тоже были заранее осведомлены о проводимой спецоперации, и более того – о количестве и маршруте спецназовцев. Бандиты хотели дерзко напасть, навязать бой, и отбросить не ожидавших нападения солдат к единственному для них спасительному оврагу, который заранее ими был специально превращен в непроходимое минное поле. Тем самым не оставляя спецназовцам ни одного шанса. Ведь на оставшемся открытом простреливаемом пятачке спастись было нельзя, не могла спасти российских солдат и речка – к опорам моста были прикреплены два авиационных фугаса…

Если по началу, Николай Большаков считал, что информация о проводимых операциях заведомо «утекает» от коллег по службе из Пограничного управления Таджикистана, то последние два срыва заставляли задуматься, что «крот» прячется не в чужом штабе, а где-то непосредственно здесь в его окружении.

И хотя официально ни в дивизии, ни в оперативном центре спецназа было решено об этом не упоминать, Николай, в тайне от своего руководства, с коллегами из военной контрразведки отрабатывал одну версию за другой.

Прежде всего, Большаков переписал себе в маленький блокнот всех штабных офицеров и генералов из России и Таджикистана, кто мог заранее знать о тонкостях этой операции. Конечно же, не исключался и элемент случайности, везения для бандитов, от которого, увы, никто не застрахован. Но Николай не хотел верить в подобные случайности, отлично понимая, что стоит на кону, учитывая сколько стоят здесь, а потом в Европе наркотики.

Прошло несколько недель, но расследование капитана Николая Большакова особо далеко не продвинулось. Более того, за это время его список значительно «усох». Порою казалось, в этом списке не может быть «чужого», ведь на каждого из этих офицеров спецназа можно было положиться.

Вместе здесь они воевали не первый месяц, не один десяток раз были в перестрелках, вытаскивали буквально на себе товарищей из трудных ситуаций. Делились куском хлеба, патронами. Да и боевые медали и ордена получали не за просиживание в кабинетах.

Особую помощь в этом поиске Большакову, как и было положено, оказывал его непосредственный начальник – полковник Игорь Шалаев. Профессиональный, умный аналитик, прошедший, как говорили, хорошую школу Генерального штаба, он был назначен сюда из Москвы, и прилетел в Таджикистан одним бортом вместе с Николаем. Вместе приехали и сюда в часть.

Было известно, что полковник Шалаев попросился в эту вновь созданную Оперативную группу по борьбе с террористами сам, хотя легко мог отказаться, выбрав уютный кабинет в самом Душанбе. Более того, он не раз сам лично выезжал на боевые операции. Лично не раз участвовал в операциях против «Шаха». Во время одного боя у самой границы был даже ранен в плечо, но продолжал руководить спецназовцами и от госпитализации до конца операции отказался. К работе, как было видно, полковник Шалаев относился серьезно – порою до утра засиживаясь в своем кабинете, работая с оперативными сводками. Внимательно изучал все секретные бумаги, каждый раз пытаясь организовать на его взгляд очередную успешную, но нестандартную операцию. Но, потом, после провалов, он стал более осторожен. Значительно уменьшив число присутствующих на подобных совещаниях.

Более того, именно Шалаев практически первым заявил капитану Большакову, что эта череда провалов во время спецопераций может быть вызвана только предательством. И посоветовал еще раз расширить список, взять под наблюдение всех без исключения офицеров, задействованных в операциях последнего времени.

Большаков, внеся в список даже себя, хотел поначалу вычеркнуть полковника Шалаева из списка подозреваемых. Ведь тот сам разрабатывал эти операции.

Слабое подозрение пришло несколько позже. С мелочи. Когда его глаз зацепился за фото в удостоверении личности полковника Шалаева, которое увидел случайно на столе местного кадровика. Привлекла внимание мелочь – на фотографии Шалаев был сфотографирован в форме офицера Военно-воздушных сил России.

Конечно же, в этом не было ничего сверхъестественного, и на такую мелочь, наверное, даже в другое время он сам не обратил бы внимание. Цвет военной формы был здесь не главным. К тому же, в Таджикистане капитан Большаков тоже никому не представлялся, как офицер-пограничник, предпочитая носить обычное хэбе с шевроном «Военной разведки».

Но было непонятно, зачем такому перспективному полковнику, тем более, как сейчас выяснилось – военному летчику, служба в рядовом и, как выясняется совсем для него непрофильном подразделении спецназа объединенных пограничных и сухопутных миротворческих сил? Зачем ему, уже взрослому человеку, нужно было уезжать из спокойной и сытой столицы сюда, принимать участие в разработке спецопераций против наркомафии в далеком Таджикистане, рискуя каждый день жизнью? Неужели он сюда приехал ради льгот и наград? Нет, было не похоже…

Небольшая, но весьма интересная информация относительно полковника Шалаева, пришла к нему в ответ на личный запрос из Москвы всего через неделю. Помог, в этом казавшемся безнадежном деле, бывший командир, получивший назначение в Главное разведуправление Генерального штаба. Полученная информация не просто удивила, но и заставила копать еще дальше.

Прежде всего, из полученных бумаг выяснилось, что бывший профессиональный военный летчик полковник Шалаев не такой уж кристально чистый человек, как о нем можно было подумать. Еще в июне 1991 года у себя части на Дальнем Востоке, он оказался замешан в «какую-то неприятную историю», за что получил партийное взыскание, потом был понижен в звании и переведен из летного состава в аэродромную обслугу.

Позже, уже из неофициальных документов, стало известно, что уже девятнадцатого августа, бросив в лицо командиру части свой партийный билет члена КПСС, он улетел в Москву. И все оставшиеся два августовских тревожных дня провел в Белом доме на Краснопресненской набережной вместе с охраной Президента России Бориса Ельцина, и примкнувшего к ним своего бывшего командира – генерала авиации.

Как результат тех ночных дежурств – «новоиспеченного демократа» не уволили, как дезертира, а благодаря нужным связям, восстановили в звании, и даже пристроили на неплохую должность в аппарат нового Министерства обороны России. И сразу же, как пострадавшего «борца с КПСС», нашли хорошую должность, а еще через полгода восстановили в звании полковника.

Но полковник Шалаев, несмотря на хорошие служебные перспективы, и на шанс получения генеральских лампас в столице, вдруг стал просить руководство отправить его в Таджикистан. На борьбу с «моджахедами». Объясняя, в тесном кругу, это тем, что, мол, на Дальнем Востоке, у него был сослуживец, который незадолго до вывода войск, погиб в небе Афганистана. И якобы Игорь поклялся его вдове и сыну, что отомстит.

Кто-то удивился, кто-то покрутил пальцем у виска. Но в эту длительную командировку он отправился не как летчик, а почему-то начальником Объединенного подразделения спецназа. Полковник Шалаев прибыл в Таджикистан с огромными полномочиями. Разрабатывал все операции и визировал лично.

Среди тех же переданных Большакову документов из Москвы, находилась и ксерокопия объяснительной записки командира той самой дальневосточной авиационной части, где ранее служил Шалаев. Оказывается, под той туманной многозначительной полуофициальной формулировкой «замешан в неприятной истории», было скрыто нечто более серьезное – полковник Шалаев тогда был замешан ни в чем ином, как в попытке транзита наркотиков.

Как стало известно потом, порошок доставлялся во Владивосток на корабле, потом некто встречал товар и отвозил под Хабаровск к Шалаеву. А тот уже, используя высокое положение в своей авиационной части, мог военным бортом переправить его в Подмосковье. Причем не на военный аэродром Чкаловский, где вдруг заработала таможня, а куда-то поблизости, на маленькие аэродромы.

Возможно, сотрудники военной контрразведки его тогда бы быстро определили в следственный изолятор, но наступала «золотая» пора безвременья, когда каждый был только сам за себя. Так, он отделался лишь небольшим взысканием. Ну а потом, когда Шалаев вновь начал в 91-м году свое новое восхождение по служебной лестнице и оказался в Москве, о его преступлении предпочли лучше умолчать…

К слову, в оперативных закрытых документах, все же был назван и тот самый человек, привозивший Шалаеву те самые пакеты с наркотиками – некто Мирзо Азимов…

Большаков оторвался от раздумий, и открыл глаза. Несмотря на раннее утро, солнце уже достаточно осветило окрестности. Пока в ауле все было тихо. Большаков посмотрел на часы – четыре утра без трех минут. Эту операцию он организовал сам, не поставив на этот раз в известность своего начальника Шалаева. Рисковал, но заручился поддержкой сотрудников военной контрразведки.

Капитан Большаков пригнулся. Совсем рядом, мимо хорошо замаскировавшихся спецназовцев, проехали возможные три покупателя. Видимо – за наркотиками. Получалось, что с их приездом, мышеловка должна захлопнуться.

Николай приподнялся с земли, глубоко вздохнул и, оглядевшись, поднял сжатую в кулак вверх правую ладонь, давая понять окружающим, что операция начинается.

Еще спустя минуту, под гулкий топот десяток сапог он вместе с солдатами ворвался на узкие улочки глинобитного аула. Входили, как и было запланировано – с трех сторон, оставляя, вроде как случайно, на четвертой лишь двух автоматчиков. Это было и понятно, если боевики откажутся сдаваться, то начнут туда отступать именно туда – где и окажутся на минном поле.

Но все же, капитан в сердцах надеялся, что может быть обойдется без выстрелов. Не получилось. Уже через мгновение утреннюю тишину разорвали автоматные очереди, звуки взрывов, крик раненных…

К его удивлению, этот бой так же быстро окончился, как и начался. Умело организовав операцию, спецназовцы сработали быстро и четко. Большинство убитых боевиков лежало на земле, и лишь небольшая их часть во главе с раненным, но еще живым «Шахом» пряталась за где-то за дувалом.

– Русские, отпустите нас, – на ломаном русском языке произнес один из боевиков. – Иначе мы заберем к Аллаху и местных жителей. Вы же гуманные, вы не позволите им умереть.

Конечно же, рисковать мирными людьми Большаков не мог. Но и выпускать банду, на счету которой сотни человеческих жизней, тоже не имел права. Да и не было этого в его планах.

– Я вас выпущу только с одним условием, – Николай говорил громко, чтобы его слышали спрятавшиеся в сотне метров боевики. – Вы оставляете оружие, наркотики и мирных людей, а сами уходите, налегке. Мы не будем Вас преследовать.

И громко добавил уже своим прикрывавшим четвертый выход из аула солдатам – «Освободите им дорогу!»

Солдаты, выполняя приказ, быстро поспешили за оцепление, освобождая тропу, ведущую к оврагу.

– Нет, так не получится. Хватит с вас только людей. Мы уходим, – захохотал боевик. – А вас пусть не сегодня, то завтра, мы все равно вырежем.

Прикрываясь жителями, оставшимися в живых, около десятка боевиков уходили в сторону дороги. Несколько из них несли на носилках раненного «Шаха», того самого знаменитого Мирали Намиева.

А уже на окраине кишлака, поставили жителей живым щитом и поспешили спрятаться за оврагом. Уже в безопасности, оказавшись из-за складок местности вне зоны досягаемости, почти у самого оврага, один из боевиков дал напоследок несколько длинных очередей по стоявшим щитом заложникам. Николай видел, как женщины, дети и старики убитые и раненные рухнули на землю. К ним на помощь сразу же бросились санинструкторы.

– Ну, зря вы так! – Капитан Большаков показал жестом саперам активировать минное поле, по которому, не зная, что их ожидает, двигались довольные своим очередным и внезапным освобождением боевики.

Когда взрывы прекратились, и наступила тишина, стало ясно, что с этой бандой полевого командира и куратора наркотрафика «Шаха» покончено. Позже это подтвердили отправившиеся на разминирование неразорвавшихся там мин саперы.

Там же, во время операции, спецназовцам удалось арестовать двух из трех прибывших покупателей. Их нашли живыми прятавшимися среди «местных жителей» в одном из домов. Удивило, что согласно найденному у одного из них паспорта, его звали … Мирзо Азимов. Как понял Николай – возможно, тот самый…

В такую случайность, с учетом всего происходящего, верилось с трудом. Надо было срочно проконсультироваться со своим «старшим братом» из военной контрразведки.

Все что в итоге осталось от банды, можно было уместить в один грузовик. Несколько мешков с наркотиками, десятки автоматов и пистолетов, несколько папок с какими-то документами на фарси. И, конечно же, обнаруженный у погибшего «Шаха» небольшой недорогой кинжал. Так называемый «Бухарский пчак», с символикой Эмирата Афганистана на ножнах и с головой льва на ручке.

Кинжал был дешев и прост, совсем без дорогих украшений, и, казалось, мало чем отличался от тысяч себе подобных. Единственное, чем он выделялся – это тем, что бросалось в глаза – набор каких-то непонятных безсвязных букв, выгравированных на нем. На лезвии стояли буквы – «Dbeochdo», на ножнах – «kfcafdh», и на небольшой стальной вкладке, в середине рукояти – «edhab». Короче говоря – сплошная тарабарщина, на которую Большаков даже и не обратил внимание.

Этот трофей – шахский «Бухарский пчак» Большаков, решил оставить себе, с разрешения начальника особого отдела. Все остальное – сдал по приезду в штаб.

У дверей здания объединенного штаба спецназа, капитана Большакова и его группу, уже встречал запыхавшийся оперативный дежурный. Как Николай и предполагал, ему предстояло получить вовсе не поздравления и благодарности, а нагоняй за «самодеятельность» от самого полковника Шалаева. Лично! В вину офицеру-пограничнику ставилось самоуправство и нежелание утвердить операцию с вышестоящим командованием.

– Капитан, ты что, совсем оборзел? – Зарычал на него, вставая из-за стола, полковник. – Почему не согласовал операцию и выехал на ее проведение без моего согласия? Хочешь погон лишиться? Я тебе это вмиг организую! Сам можешь, но ты рисковал жизнями наших солдат и офицеров!

Но когда Шалаев увидел, что Большаков не испугался, а за спиной капитана стояли три сотрудника военной контрразведки, он в один миг замолчал, погрустнел, и сел обратно в кресло. Полковник, не ожидавший такого поворота событий, был уверен до последнего, что полностью держит всю ситуацию под контролем. И вдруг такой результат.

Единственное, что успел сказать Шалаев во время его задержания, что не до конца оценил Большакова, просмотрел. А с этим нелепым задержанием, как-нибудь разберется.

И так, вплоть до того момента, когда за его спиной закрылась массивная дверь уже московского следственного изолятора госбезопасности «Лефортово», полковник Шалаев все еще не до конца верил в происходящее. Он надеялся, как и в прошлый раз, что власть имущие заступятся за него, а друзья, кто отправлял его в командировку и с этого имел «свой процент» встанут на защиту. Но, увы…

Как позже узнал Большаков, в ходе следствия выяснилось, что Шалаева включили в эту наркоцепочку давно, еще в 1988 году. Перспективного молодого подполковника авиации, любителя дорогих иномарок и легкой жизни, криминальный авторитет Мирзо Азимов заприметил еще в Хабаровске. Явно, что расходы этого старшего офицера не соответствовали его небольшим доходам. Этим и решил воспользоваться Азимов. Швейцар местного самого известного городского ресторана «Дальний Восток», расположенного на первом этаже одноименной гостиницы познакомил летчика с «предпринимателем» с юга. Деньги текли рекою, все выходные новые друзья праздновали на широкую ногу. Но потом насупило прозрение, и Шалаеву выставили счет…

Сумма была просто астрономической. Но Мирзо предложил ее погасить, выполнив одну малюсенькую просьбу – отвезти военно-транспортной авиацией до Москвы несколько мешков товара. И все – о долге можно забыть! Для старшего офицера авиационной части, выполнить эту просьбу было не сложно – ни милиции, ни таможни…

За выполненную транспортировку еще дополнительных мешков, Шалаева по возвращении в Хабаровск на автостоянке ждала полностью «нафаршированная» электроникой новенькая Тайота Марк II. И несколько пачек долларов в ее бардачке. Этим Мирзо Азимов дал понять офицеру, что бизнес и службу не просто можно, но и нужно совмещать.

Скандал разразился через полгода этой совместной «работы». Причем по случайности. Шалаев уже был так уверен в своей непогрешимости, что забыл объемный пакет с порошком прямо у себя в кабинете в шкафу. А уборщица, протирая полки, случайно уронила его и рассыпала порошок. Ну и, естественно, опасаясь последствий, поставила в известность об этой неприятности дежурного по части офицера.

Поняв, что это, возможно, наркотик, тот сообщил в особый отдел. Хозяина кабинета подполковника Шалаева быстро найти не смогли, а прибывшие по сигналу спецы установили, что содержание пакета – героин.

Позже на упаковочной бумаге обнаружили отпечатки пальцев самого подполковника и нескольких неизвестных. Вскоре выяснилось, что одним из этих неизвестных …был некто Мирзо Азимов, подручный знаменитого таджикского наркобарона Мирали Намиева, по кличке «Шах».

Тогда, в начале 1991 года закрыть это уголовное дело оказалось вполне реально. Деньги плюс нужные связи, и вдруг – уголовное дело о перевозке наркотиков в одно мгновение превращается в некую обычную в то время, просто «неприятную историю». И единственное, чем тогда официально поплатился подполковник – было лишение его одной золотой звездочки на погонах. А неофициально – определенной суммы в американской валюте всем нужным людям.

Но ведь это были не последние деньги! Потом, именно за еще доллары и благодаря связям Азимова, его позвали в столицу, где были найдены нужные люди в новом российском Министерстве обороны, кторые и помогли с должностью, восстановили в звании.

А когда уже в Московском «Пентагоне» на Арбате полковник Шалаев у себя в кабинете вдруг увидел нескольких своих генералов в сопровождении «предпринимателя и друга России» Мирзо Азимова, он вообще поверил в свою непотопляемость и верховенство власти денег.

Именно тогда, в первые зимние дни наступившего нового 1992 года, он вместе с Азимовым продумают и решат, как продолжить свой наркобизнес на территории независимого Таджикистана. Полковник Шалаев отправлялся в «тьму-таракань» и брал на себя ответственность за полный контроль над российскими и таджикскими армейскими спецподразделениями. А Азимов – за транзит порошка в Европу, который ему продолжал поставлять его бывший компаньон – Мирали Намиев, по кличке «Шах». Так что теперь была «своя» вся цепочка от границы до места сбыта.

Кстати, коллеги из военной контрразведки сообщили Николаю Большакову, что у «Шаха» есть сын – полевой командир по кличке «Хирург». Это Ширали Намиев. А эту свою «врачебную» кличку его сын получил за то, что продолжил дело отца, и вербовал обедневших жителей кишлаков у границы на транспортировку наркотиков с территории Афганистана через речку Пяндж. Кому везло, и его не убивали, и не арестовывали пограничники, и товар оказался по эту строну реки, тот получал до тысячи долларов. Если же товар оказывался потерян, то «Хирург», тот самый Ширали Намиев, отправлял такого человека «за долг» в Пакистан, где местные хирурги разбирали его тело на органы….

Специально оперативно отправленные в дом к Намиевым спецназовцы, никаких документов и даже ни одной фотографии, по которой можно было бы опознать «Хирурга», найти не смогли. Как стало известно немного позже, полевой командир Ширали Намиев якобы поклялся уничтожить Большакова, и подчистил за собою…

– Запомни, Николай, – внимательно всматриваясь в лицо Большакова, неторопливо говорил седой майор из военной контрразведки, прослуживший на территории Таджикистана более десяти лет. – «Шах» был среди боевиков фигурой влиятельной, но очень независимой. Он буквально подмял под себя множество полевых командиров. Несколько месяцев назад, во время серьезного разговора отец Мирали Намиев, в порыве гнева, застрелил своих двух командиров – афганских моджахедов, которые попытались заявить ему о своей неподконтрольности.

– К слову, своего сына Ширали, – продолжал майор, – того самого полевого командира по кличке «Хирург» – Намиев – старший, любил больше остальных своих детей. Старался всегда показать его исключительность. Чуть ли не младенцем увез его и еще какого-то ребенка, вроде по имени Али, из Таджикистана за границу. Поэтому, мы даже не имеем не то, что фотокарточки, а даже словесного портрета.

– Поэтому Ширали, и тот, второй ребенок, практически с самого рождения, – офицер достал пачку сигарет, – считали родственником только самого Мирали Намиева. И боготворили его. Отец, чувствуя это и располагая большими деньгами, пытался дать Ширали и тому второму ребенку Али элитное образование. Оба они окончили медресе в Пакистане, светское образование уже получили во Франции. Говорят, даже пробовали себя на театральных подмостках, но что-то не заладилось. Свое первое экономическое образование младший Намиев и его друг получили в Англии, где, к слову, вроде и были завербованы спецслужбой Ми-6, потом, уже в Америке, получили еще военное образование. Знаем, что хобби – рукопашный бой и пилотирование вертолетов.

Оба воевали против правительственных войск в середине восьмидесятых в Сирии, оттуда отправились, уже как инструкторы, в Афганистан. Оба отлично стреляют и владеют любым холодным оружием, мастера восточных единоборств. При этом Ширали – полиглот – разговаривает свободно на английском, немецком, итальянском и турецком, не считая своих родных языков – таджикского, узбекского и, конечно же, русского. Короче, очень подготовленный соперник.

Сейчас он вроде находится вновь на территории Таджикистана. А его «брат» Али, по оперативным данным, погиб еще в 1988 году в Афганистане, попав в засаду наших десантников.

– Но самое главное, – подчеркнул особист, – запомни, теперь ты его «кровник». А этот бухарский пчак, что ты получил в бою, будет тебе об этом, напоминать…

За эти несколько месяцев, что успел прослужить Большаков в этом специальном подразделении «зеленых фуражек», охраняющих границу Таджикистана, а теперь уже Содружества независимых государств, с Афганистаном, он успел понять, что здесь идет настоящая война.

Особенно это почувствовалось летом 1992 года, когда ситуация в этом регионе существенно накалилась. Исламские «демократы» взывали жителей, в первую очередь, к религиозным и национальным чувствам, и нехитрыми лозунгами баламутили массы. Удивительно было то, что хотя реальная протестная социальная база была не совсем большой, именно местные исламисты вдруг оказались самой организованной идеологической группой в местной политике.

Вдобавок ко всему, после развала СССР и последовавшего за этим хаоса в местных силовых структурах, а значит повышения влияния иностранных разведок, всем местным националистам достаточно быстро удалось наладить взаимодействие с быстро набирающей силу местной мафией и афганскими талибами. Поэтому именно такие полевые командиры, как ныне покойный «Шах» и его здравствующий сын «Хирург» были востребованы и теми и другими.

Если поначалу, официальные власти Таджикистана не решались попросить российскую сторону о полноценной помощи, то позже, прекрасно понимая, что без спасения извне Таджикистан попросту развалится в руках фанатиков и бандитов, обратились к Москве.

Когда в начале весны 1992 года капитан Николай Большаков еще в Москве думал о своей дальнейшей судьбе, российское правительство уже делало все чтобы оказать помощь дружественному независимому Таджикистану. Уже с начала лета мотострелки 201-й дивизии выдвинулись на защиту наиболее важных объектов – ГЭС, основных заводов, военных объектов и пограничных перевалов. Однако, это никак не укладывалось в планы делящих страну экстремистов. Так называемые «Исламские демократы» требовали вывода всех пограничников и мотострелков из страны и передачи им вооружения, снаряжения и техники, но «зеленые фуражки» предпочитали без долгих разговоров отправлять их по-русски и далеко…

Решительность российских пограничников бросалась в глаза не только местных националистов, но и иностранных эмиссаров, и она навлекла на них гнев, как сейчас модно говорить – «всей прогрессивной общественности мира».

Более того, российским миротворцам приписывали все даже случайные жертвы на территории Таджикистана, и вообще все плохое, происходившее в республике. Даже за голову комдива 201-й дивизии объявили награду, которая, в итоге, так и осталась неврученной.

Недаром остатки тут советской армии и пограничников, местные жители называли последним островком стабильности. Дивизия стояла в Средней Азии давно, долго воевала в Афганистане. Однако, как и у большинства советских воинских частей, комплектация 201-й к началу 90-х годов оставляла желать лучшего. Если офицеры в основном находились на месте, то солдат попросту не хватало. Так, 149-й полк (Куляб) насчитывал всего около 150 человек, в том числе пятьдесят офицеров. 191-й полк, стоявший в Курган-Тюбе, имел 180 бойцов.

В этой непростой ситуации и было принято решение не привлекать к спецоперациям военнослужащих, а создать совместно с пограничниками Объединенный отряд специального назначения. Первым командиром которого и стал тот самый полковник Игорь Шалаев.

На долю спецназа тогда выпало немало боевых операций. Достаточно вспомнить, как поздней осенью 1992 года капитан Большаков впервые почувствовал, что такое война на нашей территории.

Моджахеды совместно с наркоторговцами захватили перевал на автодороге восточнее Душанбе и таджики обратились за помощью к российскому спецназу. Николай с отрядом всего на паре УАЗиков и трех БТР, с единственным минометом АГС и СПГ выехали на место ЧП. Операция прошла эффектно: мотострелки вызвал на себя огонь боевиков, а спецназовцы Большакова расстреляли обнаружившие себя огневые точки, и, под прикрытием брони, ворвались на опорный пункт моджахедов. БТРы обстреливали каждый куст, из которого мог вылезти гранатометчик, прикрывая друг друга. Потеряв полтора десятка человек убитыми и ранеными, боевики попросту разбежались. В отряде Большакова потерь не было.

Конечно, кампания в минувшем 1992 году принесла исламистам самые значительные успехи. Однако уже к концу года правительственным силам удалось переломить ситуацию и создать себе условия для победы в войне. И бои переместились в восточные районы Таджикистана, в самые глухие горные районы Азии. А пограничникам и спецназу были развязаны руки в борьбе с главной бедой «суверенного Таджикистана» – контрабандой наркотиков.

…Сегодняшний день – 13 июня 1993 года, кажется, ничем не отличался от других. Опять ночная тревога! Вновь нападение. На этот раз – на немногочисленную 12 пограничную заставу. Им на помощь отправились многие. В том числе и спецназ Большакова. Впереди был многокилометровый бросок из Курган-тюбе к Кулябу, а оттуда к границе.

Судя по оперативной информации, нападение произошло рано утром, около 4 часов утра. Но пограничники вовремя сумели обнаружить неприятеля и вступили в бой.

Стало ясно, что большая группа таджикских и афганских душманов перешла государственную границу с целью уничтожить 12-й погранотряд «Саригор», отомстить за ранее неудачные попытки перехода границы на этом участке. И дальше, возможно, двинуться даже на Душанбе, ставя перед собою главную цель – смену власти в столице Таджикистана.

Бандиты, конечно же, рассчитывали на внезапность. Заставе, на которой в тот момент находилось 47 военнослужащих, противостояло около 250 «духов» с минометами, безоткатными орудиями, 5–6 реактивными установками, 12 пулеметами. Это были не просто обычные боевики. Точнее, это было хорошо подготовленное воинское подразделение под командованием не менее опытного командира 55-й пехотной дивизии Афганистана этнического узбека Кази Кабира (Мохаммад Кабир Марзбона). Его подручными, которые блокировали погранзаставу и минировали вокруг дороги, были тоже опытные полевые командиры – афганский полевой командир Кари Хамидулло и печально известный Хаттаб. Здесь же, под прикрытием такого большого отряда шел со своим караваном и сам Ширали Намиев, по кличке «Хирург».

Первая помощь к нашим пограничникам пришла, когда они уже более пяти часов отражали атаки противника. Продолжая сражаться, зная, что к ним идет поддержка.

Большаков тоже очень надеялся, что они сумеют успеть. И помочь. Из командирского люка башни боевой машины пехоты с бортовым номером 205 по пояс высунулся без шлемофона чумазый белобрысый молодой офицер. Он повернулся к сидящему слева на броне с автоматом капитану Большакову, к слову, единственному офицеру со звездами на погонах из всех «пассажиров» БТРа.

– Эй, разведка! Опять прешь в самое пекло? – пробасил лейтенант. – Безбашенные вы там все какие-то. Вчера только опять ваших двоих «духи» завалили, а вы опять туда же. По рации сообщили, что к 12-й уже подошли соседи – пехота из Куляба. Трудности в том, что вся земля вокруг заставы плотно заминирована.

Капитан Большаков задумался, закусив губу. Если так будем ехать, то это еще не менее трех-четырех часов пути. Надо торопиться. Хорошо, что на вертушках подошла поддержка.

Он посмотрел на свои «Командирские» Судя о всему там бой шел уже не менее трех часов. Успеем ли? Сможет ли горстка пограничников 12-й заставы выстоять против подготовленных головорезов из моджахедов, вчерашних пакистанских и афганских военнослужащих?

БТРы натужно ползли по пыльной дороге, гудя двигателями. У Большакова на рукаве пыльного камуфляжа был шеврон военной разведки. Он и не думал его прятать, это особый шик. Если не дают возможность похвастаться своею зеленой фуражкой, то пусть будет хотя бы этот знак отличия.

Большаков воевал здесь уже почти год. За это время сменились большинство в их батальоне. И он пока был единственным без единого ранения, словно заговоренный. А кто-то из молодежи даже назвал его «дедом». Скорее всего – за густую бороду и усы, которые он стал в последнее время носить, словно талисман.

Офицеру спецназа капитану Большакову и двум его подчиненным, выезжавшими вместе с отрядом на спецоперацию, сегодня с утра была поставлена ответственная задача – выяснить, куда пойдут сегодня вечером основные силы бандитов перешедших границу? Задание, казалось бы рядовое, обычное, если бы не одна деталь – было сказано, что командиром одного из отрядов моджахедов, опять же судя по оперативной информации – является тот самый полевой командир по кличке «Хирург».

Была информация и о том, что оказав помощь исламистам, «Хирург» попытается, после операции у 12 погранзаставы, уйти левее вдоль границы, подальше от участка прорыва. Именно там, на северо-западной окраине населенного пункта Караболо, его отряд планировал остановиться на ночь, пополнить запасы воды и еды.

Как мысленно заметил сам Большаков, эти бандиты ничего не боялись – остановиться на окраине города, который усиленно контролируется российскими и таджикскими военнослужащими, и не бояться нарваться на патруль.

– Командир, – пробасил лейтенант. – Там впереди на дороге какие-то люди.

И действительно, впереди на дороге стояла автомашина, рядом с которой топтались люди.

– Нет, точно не засада, – Николай поднес к глазам бинокль.

У «Нивы» с пробитым колесом суетились несколько офицеров. Большаков даже не поверил глазам – одним из этих военнослужащих был его брат Андрей.

Большаков постучал кулаком по броне, и махнул опять появившемуся из люка лейтенанту остановиться. А сам, взяв автомат за цевье, спрыгнул на землю, и побежал к машине. Схватившиеся было тоже за оружие офицеры, увидев бегущего Большакова, успокоились. А младший брат Андрей, узнав Николая, даже побежал ему на встречу.

– Ты, чудик, откуда здесь? – Николай крепко обнял младшего. – Не ожидал тебя увидеть в Таджикистане, тем более здесь.

– Да вот, Коля, из госпиталя добираюсь к себе в часть в Караболо, – промычал в таких крепких объятиях Андрей. – Некоторое время назад поймал на операции две пули в плечо, буквально на третий день службы. Так, по глупости…

Он очень стеснялся этого ранения, которое казалось ему нелепым получить всего в ходе трехминутного боя. На самом деле, именно благодаря лейтенанту Большакову удалось так быстро ликвидировать очередную банду моджахедов. Вызвав огонь на себя, он вскрыл все огневые точки боевиков, которых и уничтожили быстро его подчиненные.

– Слушай, нам по пути, – заулыбался Николай. – Давай добросим тебя до города, а может завтра потом посидим, вспомним…

Капитан Большаков не знал, что когда основные силы боевиков вступили в бой с 12 погранзаставой, сам «Хирург», со своим караваном, сразу же покинул место сражения, двигаясь как можно ближе к границе. В надежде на то, что узнав о нападении на 12-ю погранзаставу, все силы отсюда будут отведены в глубь территории для прикрытия тылов. Так что к Караболо, он должен был прийти не к вечеру, а не позже обеда. И успеть организовать, как и планировал, засаду для отряда Большакова, спасать которого, в такой ситуации, не придет никто. Для этого и пустил слух, что пойдет на Душанбе, чтобы Большаков глубже заглотил наживку.

Между тем российский спецназ капитана Николая Большакова, сам того не ведая, шел навстречу «Хирургу» с каждой минутой все больше и больше сближаясь с ним.

Ширали Намиев, как и всегда в черной маске, выключил рацию и, достав карту, разложил ее на земле. Если верить поступившей только что ему информации, Большаков со своим отрядом должен был появиться в этом районе всего через час-полтора. Так что для организации засады времени было впритык.

Даже в отряде самого Ширали Намиева, его мало кто знал в лицо, называя за глаза «Крюгером», видимо из-за того, что он практически никогда не снимал свою маску. От имени «Хирурга» задачи всем ставил Алишер Бурхонов, которого в отряде все и считали тем самым младшим Намиевым. На самом деле Алишер лишь был тем самым «Али», неразлучным другом Ширали с самого детства. Но таких тонкостей в отряде не знали, исповедуя главное правило – меньше спрашивать.

Как и планировалось, боевики Ширали Намиева сегодня с поставленной задачей справились быстро и весьма успешно. Так что спешащие на 12 погранзаставу спецназовцы на полном ходу влетели в огневой мешок засады, даже не подозревая об этом. Первым был уничтожен дозор, следом на минах подорвались бронетранспортеры. Грохот взрывов и крики раненных перекрывали автоматные очереди.

Подорвавшийся на мине БТР сразу же раскидал с брони взрывной волной братьев Большаковых в считанные мгновения. Андрея, отлетевшего с дороги в овраг, спасли бронежилет и каска, а Николая выбросило прямо на дорогу, в дымящуюся воронку от взрыва.

Все произошло в какие-то мгновения, так, что капитан даже сразу и не понял, где находится. Не обращая внимание на боль, он стер с лица кровь и осмотрелся. Левая рука куртки была полостью порвана и пропиталась кровью. Он попытался пошевелить этой рукой, но сразу же от резкой вспышки в глазах вновь потерял сознание. Скорее всего взрывная волна провезла его именно этой рукою по дороге от взорванного БТРа до того места где лежал сейчас. В ушах стоял гул…

Пошевелить левой рукой было невозможно – она была сломана в нескольких местах. Боль усиливалась, первый шок прошел. Откуда-то издалека, словно катком по ногам и руке проехала нестерпимая боль, и офицер вновь потерял сознание…

Когда он в очередной раз пришел в себя и открыл глаза, то увидел, как к нему бегут два боевика. Расстегнув кобуру, он вытащил пистолет и почти не целясь, выстрелил. Бандиты, как подкошенные, упали… А Николай опять потерял сознание.

Очнулся, почувствовав, что его кто-то несет на себе. Капитан попытался открыть глаза, но не смог. Кровь из разбитой головы залила все лицо и запеклась на нем.

Лучше умереть, чем сдаться боевикам, – мысленно решил Николай. Правой рукой он дотронулся до кабуры – она была пуста. Видимо, теряя сознание, он выронил оружие. Попытался пошевелиться, но опять все тело пронзила острая боль, и офицер вновь провалился в темноту…

Сколько лейтенант Андрей Большаков лежал без сознания он не помнил. Но, когда открыл глаза где-то неподалеку еще шел бой. Он быстро отполз за камни и первой же очередью резко сократил число еще живых боевиков. Осматриваясь на ходу, он быстро добежал до бронетранспортера в надежде найти брата. Бой еще не окончился. Первым Андрей увидел белобрысого лейтенанта, который неестественно раскинув руки, лежал лицом к земле. Рядом валялся автомат. Скорее всего, оставшись в живых после подрыва, он попытался выбраться наружу и вступить в бой. Но уже здесь, вне брони, его настигла вражеская пуля.

Несмотря на внезапность нападения, опыт помог спецназовцам перехватить ситуацию. Это было понятно уже по тому количеству мертвых моджахедов, которые лежали тут. Потери спецназа, однако, тоже были высоки.

Звуки боя уходили куда-то в сторону реки. Боевики, видимо, отступили. Но спецназовцы их преследовали.

Своего старшего брата Андрей нашел на дороге, всего в крови. Попробовал пульс и почувствовал совсем тихие его удары. Значит – живой. Достал из кармана бинт, и, как мог, перевязал. Затем, взвалив на спину, пошел дальше от звуков выстрелов, по дороге, в сторону города. В надежде на то, что на место боя появится милиция, военнослужащие гарнизона.

И, о чудо! К ним бежали несколько солдат. А рядом, за оврагом, на небольшом холмике стояли две большие армейские палатки, над которыми развивался белый флаг с красным крестом.

– Мужики, помогите! – негромко попросил Андрей. – Там нападение на колонну. Много раненных. Помогите с врачами и запросите помощь.

Схватив раненного капитана, они занесли его в палатку. Следом вошел и сам лейтенант Большаков.

Он осмотрелся, в этом операционном «предбаннике» было многолюдно. На трех хирургических столах лежали солдаты. Чуть в стороне – за огромной хирургической лампой у дальней стенки стояли штук двенадцать каких-то ящиков. Андрей не знал, что это были контейнеры для транспортировки человеческих органов. Здесь же стоял два человека в белых халатах со скальпелями в руках. А также несколько медсестер, которых охраняли три человека с …зелеными повязками на голове.

…Эту специальную многоходовую операцию «Хирург» придумал заранее, как только узнал, кто виноват в смерти его отца. Месть пограничному капитану Большакову стала его навязчивой идеей. Нет, он не хотел его сразу убивать. Необходимо было еще забрать талисман отца – бухарский пчак. А этот русский офицер должен был лишиться всего самого близкого в его жизни – родственников и друзей. И только после этого, разочаровавшись в товарищах, погибнуть. Причем именно от его – «Хирурга» руки…

Понимал, что русские солдаты будут искать Ширали, в первую очередь, в пустующем ныне родительском доме. Ширали не спеша, проверил все комнаты, а найденные все свои фотографии и документы отправил в костер во дворе. Отныне «Хирург» должен был стать окончательно для всех лишь тенью. Его больше никто никогда не мог увидеть, отныне для всех – Ширали Намиев лишь страшная легенда. Больше нет ни его личных фотографий, ни документов, ни свидетелей…

Специально «сдав» информацию о появлении «Хирурга» на территории Таджикистана, Ширали просчитал эту операцию по минутам. Навязав небольшому по численности отряду Большакова этот бой, боевики достаточно быстро расстреляли небольшую колонну. По тем данным, что располагал «Хирург», никого из войск, кроме этого подразделения здесь быть не могло. Он правильно рассчитал время, когда основной бой начался на участке 12 погранзаставы, куда русские бросили все свои силы, оставив на «хозяйстве» молодых солдатиков.

Вместе с тем, торопили и из Пакистана – буквально требовали здоровые органы для трансплантации. Именно поэтому, Ширали Намиев вместе со своим лучшим другом, тоже полевым командиром Алишером Бурхуновым, и решили здесь, неподалеку от крупного населенного пункта, совместить приятное с…полезным.

В этот поход «Хирург» специально взял всех своих провинившихся боевиков, которые после завершения дела, и должны были стать вместе с пленными солдатами донорами. Тем самым решив сразу две проблемы – выполнив задание, и …не оставив свидетелей.

Когда бой стал уходить в сторону, «Хирург» лично пошел осмотреть подорвавшийся БТР и все вокруг него. Русского капитана из военной разведки, как на зло, нигде не было. Тяжело раненный командир БТРа – тот самый белобрысый лейтенант, которого моджахеды вытащили из горящей машины, отказался отвечать, где Большаков, и тогда один из боевиков ткнул ножом ему в горло.

– Ладно, если этот Большаков живой, то придет сюда сам, – хмыкнул «Хирург» и приказал всем уходить к медицинским палаткам.

Туда, где на задворках временного лагеря, уже вовсю с донорскими органами раненных работали специально приехавшие сюда «мясники из Пакистана». И где вскоре должен был начаться спектакль, режиссером которого планировать выступить сам Ширали…

Лейтенант Андрей Большаков, едва увидев в медицинской палатке людей в зеленых повязках, сразу понял, что это боевики. Силы были не равны. Тем более, что автомат остался там, у сгоревшей боевой машины.

Он обратил внимание, что земляной пол палатки был буквально залит человеческой, но почему-то неестественно черной кровью, которой было так много, что она даже не успевала впитаться, и громко хлюпала под подошвами сапог.

Когда раненного Николая, вместо операционного стола, бросили на этот грязно-кровавый земляной пол палатки, один из боевиков коротко приказал привести раненного в сознание.

– Добрый день, капитан спецназа Большаков, – как в полудреме услышал Николай его голос. – Хотел «Хирурга» найти? Считай, что нашел. Только жаль, что наше знакомство будет столь коротким. Ты, шакал, ответишь за смерть отца.

Но тебя должно согревать то, – захохотал бандит, – что твои органы еще послужат… Правда не тебе, а нашим воинам.

Он еще не успел договорить, как Андрей бросился к одному из охранников, надеясь отобрать оружие. Но резкий удар прикладом в лицо, отбросил лейтенанта на землю.

Николай попытался подняться с земли, но силы были на пределе. Он так и не сумел разглядеть лицо «Хирурга» – вместо него все время возникало какое-то размазанное темное пятно, и вновь в ушах зазвенело, земля стала уходить куда-то влево вверх. Последнее, что видел он перед собою, до того как вновь оказался в забытье – лежащего рядом со столом на полу офицера с шевроном таджикской милиции на рукаве.

К Большакову стало возвращаться сознание. Он почувствовал, что кто-то сунул ему под нос нашатырный спирт… Когда вновь открыл глаза, «Хирург», судя по его грубому голосу был где-то у входа, недалеко за спиной.

Младший брат Андрей – с разбитым лицом и выбитым прикладом правым глазом сидел весь в крови здесь у стены. Но он был еще живой, в болевом шоке, и в сознании.

– Так вот, капитан Большаков, – буквально гремел в ушах голос полевого командира, – сегодня ты лишишься своего брата. Потом будут умирать твои друзья, знакомые. А потом, последним, слышишь, я убью тебя. Медленно, мучительно… За мой испорченный бизнес, но главное – за отца… Никогда не прощу…Куда ты дел его талисман, тот самый бухарский пчак?

Николай попытался встать, но вновь не смог, почувствовав в груди острую боль. Он еще раз посмотрел на смертельно раненного брата. На какое-то мгновение их взгляды пересеклись. В глазах младшенького Андрея вовсе не было паники. Он мысленно прощался…

Два гулких коротких выстрела буквально прибили тело брата к стене. И Николай почувствовал скорее, чем увидел, как быстро вышла жизнь из его тела.

– Нам не продать труп этого барана, – Большаков услышал, как это буднично констатировал «Хирург», пнув носком сапога в осевший труп Андрея. – Бросьте этого русского – собакам!..

А этого, – боевик, видимо, показал на Николая, – на операционный стол. Вытащим немного его внутренностей, почку заберем, глазик. Короче – разберем этот пока еще живой «конструктор», немного. Пусть потом походит инвалидом. Пусть хотя бы одним глазом посмотрит на своих умирающих друзей.

Николай почувствовал, как два здоровенных моджахеда взяли его за руки и поволокли по грязному кровавому полу к выходу. В другую свободную операционную, во вторую палатку.

– Хорошо, что по-русски понимаешь, – прохрипел Николай и кровь от простреленного легкого запузырилась у него на губах. – Знай, я тебя хоть инвалидом, хоть мертвым, но тебя, сволочь, из под земли достану. И за брата и за друзей – жестоко отомщу…

И вдруг у всех присутствующих в ушах ухнуло, земля ушла из-под ног, раздался оглушительный грохот, и палатку сорвало в сторону. Николай почувствовал, как его ударила в спину противная теплая хлесткая взрывная волна и, выбросив на улицу, засыпала песком. Он лежал в траве, на склоне оврага.

Николай Большаков попытался отползти, но начал терять сознание. Все задернула черная пелена. Он лежал на кромке огромной воронки, не в силах пошевелить руками. Придя в себя в очередной раз, он увидел рядом мертвые тела боевиков – его конвоиров. И вдруг почувствовал, как кто-то взял его за ворот разорванной полевой куртки и поволок по песку подальше от перестрелки, пытаясь укрыть за уже остывшей броней их взорванной боевой машины…

Совершенно случайно, Николай успел рассмотреть своего спасителя – того самого светловолосого офицера в полевой форме с шевроном офицера МВД Таджикистана на рукаве…

После очередного взрыва, они оба потеряли сознание…

Николай пришел в себя уже в скромной белой палате госпиталя. Рядом стояла капельница. Он попытался пошевелить пальцами рук и ног. Вроде все на месте. Но боль сковала все тело. Понял, что без переломов не обошлось. Он осмотрелся. Рядом на четырех койках лежали другие раненные. Кто спал, кто тихо постанывал…

Большаков хотел подняться, но лишь почувствовал боль в груди и сильную слабость. Николай на мгновение замер. Будучи совсем маленьким, он так поступал часто – закрывал глаза и вроде прятался от беды. И действительно боль всегда уходила. Вот и сейчас – стало легче. Боль постепенно ушла.

И тут в палату влетел ангел. Так он мысленно назвал белокурую медицинскую сестру, которая пришла посмотреть – пришел ли он в сознание.

– Сестричка, – тихо простонал Большаков. – Давно ли я здесь?

Вместо ответа девушка вскрикнула, и быстро выбежала в коридор. Но она возвратилась уже через мгновение с невысоким молодым врачом, под белым халатом которого была надета военная форма.

– Ну вот, вы и пришли в себя, – улыбнулся врач. И представился. – Капитан медицинской службы Сергей Николаев. Ваш лечащий врач.

Он же рассказал, что Николай был без сознания около двух недель. Тяжелейшая сочетанная травма головы, перелом левой руки, пробитое легкое, огнестрельный перелом ключицы, при этом Большаков потерял много крови.

– Короче говоря, благодарите вашего солдатика – дивизионного медика, – тихо сказал врач Николаев, – который оказал вам с товарищем первую помощь прямо на месте боя и, даже ценой собственной жизни, не допустил вашей смерти из-за потери крови. Но главное – того самого милиционера, кто сумел вас доволочь до этого медика.

– Да я помню, такой светловолосый, – тихо сказал Николай и спросил. – А он тоже погиб?

– Да нет, – улыбнувшись, ответил врач. – Ваш спаситель – капитан милиции Владимир Беликов – жив. Контузия, осколок в плече. Ему просто повезло. Так что сами поблагодарите – он в вашей же палате лежит. Вон на той кровати, у окна.

– Но разве мой спаситель был не таджик? – Переспросил удивленный Большаков, – я помню, что у того на шевроне была эмблема местного МВД.

– Излишнее любопытство это грех, – к кровати Большакова улыбаясь, медленно шел светловолосый мужчина лет тридцати пяти в госпитальном коричневом халате. – Я русский, просто уже несколько лет, как служил в их местной милиции.

Как рассказал сам Владимир, их обоих потом нашел на месте боя прапорщик, прикомандированный с Черноморского флота в 201-ю дивизию снайпером. Именно этому морскому пехотинцу из Севастополя они и обязаны жизнью. Он доставил в госпиталь истекающих кровью офицеров, обнаружив их в бинтах возле убитого санитара. Нашел случайно, когда после артобстрела приняли бой с мелкими группами боевиков.

Но если у милиционера Беликова были лишь ранение мягких тканей плеча и средняя контузия, то Большакова, как потом признались сами медики, удалось спасти просто чудом. У него практически не прощупывался пульс, и была большая потеря крови.

А на подъезде к госпиталю, у Николая наступила клиническая смерть, хотя до приемного покоя оставались всего каких-то шестьсот метров. И только опять, благодаря милиционеру Беликову, который начал делать массаж грудной клетки, у Николая вновь появился слабый пульс…

– Ну вот, теперь, оказывается, жизнью обязан нашей милиции, – улыбнулся капитан Большаков. – Ладно, теперь надо познакомиться со «спасителем».

Солнечный свет бьющий из окна в глаза не давал Николаю возможность хорошо рассмотреть мужчину в госпитальном халате, спасшего его. Только темный силуэт.

И только, когда через мгновение солнышко спряталось за тучку, и он присел на стул у кровати, Большаков хорошо рассмотрел своего спасителя. Владимир Беликов оказался невысоким приветливым мужчиной и доброй улыбкой на лице. Его загипсованная правая рука висела на белой марлевой повязке. А темно-русые волосы вылезли из под бинтов на голове. Здоровой рукой, он пожал руку Большакову. И, как-то по-детски засмущавшись, сказал:

– Меня зовут Володя. Рад, что все позади. Хорошо, что сумели спастись от того кровавого «Хирурга»…

Да-да, именно в это мгновение, Николай вновь мысленно оказался в той самой кровавой палатке боевиков. Убитые, контейнеры для трансплантации органов, тот самый «Хирург», лица которого он не запомнил…, братик Андрей…

– А где брат? – он переспросил милиционера, и стал глазами искать по палате. – Его уже похоронили?

Беликов не ответил, а лишь опустил глаза в пол.

– Братик! Извини!!!! – крикнул Николай, и на его лице выступили слезы. Они катились по щекам и падали на окровавленные бинты.

Через несколько дней Николай уже мог сидеть. Самостоятельно кушать.

– Разрешите? – в двери появился незнакомый офицер в наброшенном на плечи врачебном халате. И подойдя к кровати Большакова, представился: – Подполковник Тришко, командир полка, где служил ваш брат Андрей. Мне сказали, что вы пришли в себя. Поэтому поспешил к вам.

Он взял стоящий у окна стул и придвинул его поближе кровати Николая.

– Спасибо, – начал подполковник, – вы воспитали отличного брата и офицера. Решением командования полка и дивизии ваш брат был представлен посмертно к Ордену «За личное мужество». Со всеми почестями он похоронен, как и просил, в подмосковном Орехово-Зуево.

– А вам, как старшему брату, – подполковник достал из дипломата небольшую коробочку и удостоверение, – передаю его награду на хранение.

Он положил на тумбочку небольшую белую бумажную коробочку с орденом и красную книжку с государственным гербом на обложке. Все, что теперь осталось у Николая от его близкого человека.

– Большое спасибо, – Николай приподнялся и пожал его руку. – Это я виноват. Так глупо потерял братишку… Не нужно было его брать с собою…

Человеческая память… Она способна хранить все увиденное многие годы, помнить, казалось бы, самые мелочи.

Уже давно наступила ночь, и только синяя больничная лампа над входной дверью продолжала тускло гореть. Большаков лежал с открытыми глазами и все никак не мог уснуть. Наверное, именно теперь, оказавшись вынужденно здесь на больничной койке – в так называемом «отпуске по лечению» у Николая появилась впервые возможность еще раз посмотреть на свою жизнь, как бы со стороны.

Еще пару лет – и он перешагнет тридцатилетний рубеж. Тот самый переходный период, когда офицер, уже добившись чего-то в этой жизни и в службе, превращается в настоящего командира и на его плечи ложатся погоны с большими звездами.

Когда-то, еще в стенах родного Калининского суворовского военного училища, его первым командиром взвода был капитан Козлов. Дорогой Сан Саныч, который принял их «олимпийский» набор 1980 года, и за два года сумел – из разных по характеру и статусу вчерашних подростков – сделать настоящих защитников страны. В этом едином и дружном коллективе, вне зависимости от того, кто у тебя родители и из какого ты населенного пункта – труднодоступной деревни в Чувашии или из самой Москвы, капитан Козлов, словно искусный древний гончар, лепил из них в первую очередь не просто будущих офицеров, а именно патриотов своей страны.

Николай Большаков, поступивший в это суворовское училище из Орехово-Зуевского детского дома, конечно же, был более подготовлен к такой суровой армейской жизни, чем многие другие его однокурсники, которых только «оторвали» от родителей.

Ранний подъем, жесткий распорядок дня, проверки, суточные наряды, изнуряющая физподготовка – со всем можно было смириться. Все это делалось для того, чтобы закалить характер, сделать тебя сильным и умным. Вселить в каждого суворовца уверенность – что он необходим свое стране, что надев на плечи офицерские погоны, он станет одним из тех, кого с гордостью называют – элита офицерского корпуса СССР.

Как позже показала жизнь, именно львиная доля бывших суворовцев стала тем оплотом, на котором, после развала страны, и возникли новые Вооруженные Силы России. Потому что их вырастили истинными патриотами, и поэтому их дружба остается незыблимой через десятилетия. А знак об окончании СВУ становится отличительным знаком настоящего человека чести.

Образовательный процесс был в стенах суворовского основой основ. Опытнейшие педагоги, пришедшие на кафедры училища порой даже из академий и университетов, требовали от воспитанников не только изучать школьный материал, но и получать знания уже за первый курс высшего учебного заведения. Это было оправдано, ибо после окончания училища, каждый из вчерашних суворовцев продолжал учебу уже в военном вузе без экзаменов. А опытные командиры, увидев на кителе курсанта знак об окончании СВУ, назначали таких курсантов сразу же младшими командирами, отдавая им предпочтение.

Конечно, Николаю Большакову с учебой было труднее после детского дома, чем другим ребятам. Но всегда на помощь приходили однокурсники, кто подтягивал его по некоторым предметам.

Заместителем командира взвода вице-сержантом был отличник и профессиональный лыжник Борис Арефьев. Он на самом деле всегда был главным в коллективе, если так можно сказать – его опорой. Правой рукой командира – улыбчивый, молчаливый и рассудительный комсорг Павел Рябов, тоже отличник с аналитическим складом ума.

В огромном спальном помещении на втором этаже нового корпуса училища размещалась вся рота суворовцев. Второму учебному взводу, в котором числился Николай Большаков, досталось спальное помещение между учебной аудиторией и умывальником, огромные трубы у потолка которого часто использовали, как турник.

В огромной комнате расположилось двадцать пять кроватей. На соседней с Николаем койке обитал взводный балагур и поэт суворовец Андрей Гусев – настоящий друг, мастер слова и один из родоначальников училищной команды КВН. Рядом – вице-сержант Андрей Плохушко – командир отделения, добряк, оптимист и человек чести. Прямо напротив – любитель книг и рассказчик Валентин Миц, а у самой двери – взводный «Шварцнегер» с душой романтика Игорь Степовик.

Николай помнил, как часто, особенно холодными зимними ночами, когда после команды «Отбой!», и контрольного обхода дежурным офицером, еще никому не хотелось спать, в тишине комнаты звучали волшебные переборы гитары. И общий любимец, владелец бархатного голоса и талантливый музыкант суворовец Рустам Валеев по многочисленным просьбам всего взвода исполнял любимую всеми песню «Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант…». Никто из них тогда и не мог подумать, что, спустя годы, командир спецназа ВДВ майор Рустам Валеев, прикрывая своих подчиненных, погибнет во время спецоперации в Чечне.

А пока, в те минуты музыкального блаженства каждый из лежащих в кроватях воспитанников мысленно был далеко от училища – дома, где ждали его родственники и друзья.

Николай тоже хотел в такие минуты оказаться у себя в подмосковном Орехово-Зуево, зайти в своей красивой черной суворовской форме в свой детский дом. Увидеть волчий, затравленный взгляд, ныне десятиклассника Ваньки Рыжего, на теле которого в свои 16 лет, больше не оставалось ни одного свободного от «блатных» татуировок места.

Чтобы этот «местный авторитет» – которого побаивался раньше даже директор, понял, что не все хотят жить по этим волчьим законам, что добро всегда побеждает зло. Пусть не сразу, но побеждает. И он – Коля Большаков – положил еще в стенах школы этому беспределу конец. А также, конечно, полюбоваться первой красавицей класса – Аленкой Кравчук, белокурым ангелом среди серой массы детского дома.

Николай попал в тот детский дом случайно, когда учился в шестом классе. Его отец – майор милиции Алексей Большаков – был начальник отдела уголовного розыска одного из районов Москвы, и погиб в конце апреля 1978 года. Точнее не погиб, а был убит.

Тогда через неделю после окончания весенних каникул, Николай с отцом, мамой и младшей сестренкой ехали в гости к другу отца – капитану милиции в отставке Владимиру Черняеву. Бывшему его заместителю, который уйдя на пенсию, перебрался в этот тихий угол, подальше от шумной столицы.

Здесь вдали от оживленных трасс он купил себе уютный домик. Причем, даже не в черте города, а на далекой окраине, в нескольких километрах от железнодорожного вокзала. Оказавшись на территории так называемого «сотого километра» и отдавая себе отчет о том, сколько у него появилось соседей с уголовным прошлым, отставной милиционер все же оставался предан закону. Всегда вставал на сторону обиженных, поэтому уже за первые полгода приобрел немало недоброжелателей не только среди бывших «сидельцев», но и даже местных сотрудников милиции. Местные стражи закона предпочитали не «портить статистику» и закрывали глаза на ситуацию, которая там складывалась.

Перебравшись в небольшой поселок, отставной капитан милиции Черняев в начале ноября 1977 года стал свидетелем того, как два брата Демины – местные «сидельцы», успевшие к своим 30 годам иметь за спиною по две ходки – в поиске денег убили местную старушку, а найденные у нее деньги «на похороны» просто пропили. Владимир с ними случайно столкнулся, когда они брели от дома убитой.

Когда на следующий день он узнал, что убита старушка, профессионал четко знал, где найти преступников. Но в аресте братьев Деминых в местной милиции ему отказали. Никто не хотел портить отличную статистику этим серьезным преступлением в канун праздника 60-летия Великой Октябрьской социалистической революции. К тому же от этого зависела «тринадцатая» зарплата не только местного отделения милиции, но и района, и даже области. Да и «злить» местных «сидельцев» никто не хотел.

Так что, судя по официальным документам, бабушка была не убита, а …умерла от сердечного приступа. Так что даже дело не открыли. А Черняева предупредили держать «язык за зубами», естественно, если он не хочет неприятностей.

Почувствовав свою безнаказанность, братья Демины затаили злобу на «отставного мента». Два раза ему били его окна, а в конце зимы даже стреляли в него самого из охотничьего ружья. Возможно, именно тогда Черняев и обратился к своему бывшему коллеге Большакову за советом. До последнего верил, что бандиты не хотят его убить, а просто попугать.

Так получилось, что в тот день, когда Большаковы приехали в пригород Орехово-Зуева в гости к Черняеву, к братьям Деминым тоже наведался их сокамерник по кличке «Джемал». Когда в углу оказалась очередная пустая бутылка из-под самогонки, один из братьев и вспомнил о сегодняшних гостях у мента. Тогда именно «Джемал» и предложил «убить легавых», и вытащил из большой спортивной сумки ворованный автомат и три рожка с патронами.

Первым погиб хозяин дома Черняев, когда открыв дверь нежданным гостям, получил смертельный удар ножом прямо в сердце. Следующим был майор милиции Алексей Большаков, который пытался собственным телом закрыть жену и маленькую дочку, которая сидела у нее на коленях. Три короткие автоматные очереди оставили черно-бордовых точки на белой рубашке отца, из-под которых растекались по рубашке огромные кровавые ручьи. Мать очередями отбросило с лавочки к стенке, и ее пробитое пулями праздничное платье намокло от крови. Здесь же лежала с широко открытыми глазами младшая сестренка, получившая пулю прямо в сердце, и даже не успев понять, что произошло.

Жену Черняева «Джемал» расстрелял прямо на кухне возле плиты. А когда она упала, обливаясь кровью, он неуместно пошутил – «ну вот теперь можем и закуску забрать, им уже не понадобится»…

Маленький Николай в это время спал в гостевой. Высокая температура не позволила ему посидеть со всеми за столом. Но как только он услышал первые выстрелы, сразу забрался под кровать. Он видел, как в комнату вошли несколько человек. Видел их ноги. Видел тело отца в отрытую дверь.

Когда бандиты обнаружили в документах гостя удостоверение сотрудника столичного угрозыска, они вмиг протрезвели. Решив, что убили всех, они решили скрыть следы преступления. Опытный «Джемал» приказал собрать гильзы, и потом сжечь дом… Николай уже во время пожара пробовал вытащить тела убитых родителей и сестры из охваченного огнем дома. Но не смог. С порезами на руках, с ожогом левой руки он еле-еле сумел выбраться из дома и скрыться на окраине поселка в каком-то сарае.

Он слышал сирену пожарных машин, милиции, скорой помощи. Но пойти к ним у него не хватило из-за большой температуры сил. Да и слишком серьезный шок пережил в тот день тринадцатилетний парень…

Только возвратившись в Москву, Николай сразу же пошел в папино отделение милиции и все рассказал. К удивлению столичных оперативников, в подмосковном УВД им сообщили, что никакого подобного ЧП в области нет. Есть лишь пожар по «пьянке», где в доме сгорело несколько человек, видимо – кто-то из них пьяным уснул с сигаретой…

Но показания Николая, да и высокое положение погибшего отца, помогли немного сдвинуть это дело с «мертвой точки». В условиях полнейшей информационной тишины вся троица была все же установлена и объявлена во всесоюзный розыск, а потом тихо ликвидирована в ходе задержания через три недели.

После завершения расследования по факту гибели родителей, в московской квартире Большаковых, Николаю оставили лишь комнату, передав вторую нуждающимся в улучшении. А самого Николая отправили в детдом. Туда же – в Орехово-Зуево.

Был ли сложно? Конечно же, было нелегко. Вырванный из обычной полной семьи, Большаков внезапно оказался в окружении трудных подростков, ребят, кто с рождения никогда не имел близких людей, или как Ванька Рыжий – был даже рожден в тюрьме. И сюда, в детский дом, этот невысокий коренастый рыжеволосый паренек с огромными веснушками на лице и ушах принес взрослые «уголовные» привычки. Став так называемым «некоронованным королем». Он и его ближайшее окружение, словно губка, впитывали все воровские понятия. Насаждая культ силы. Избивая всей толпой любого не согласного.

Этот конфликт Рыжего и Большакова возник сразу, с первого взгляда. Да и по-другому быть не могло. Это была встреча двух противоположностей: криминала и антикриминала. Как считал сам Ванька – сын уголовного авторитета не может жить под одной крышей с сыном «легавого». Но чисто физически вся «гоп-команда» Рыжего проигрывала одному Николаю Большакову, которого с детского сада отец учил азам рукопашного боя и бокса. Никак не думая, что это может сохранить сыну жизнь…

Детский дом был расположен в старом, почти столетнем здании бывшей местной церковно-приходской школы на самой северо-восточной окраине города. Здание было спрятано за чередой красно-кирпичных зданий бывшей местной ткацкой фабрики, где сразу же после окончания Великой Отечественной войны и расположили детдом.

В отличие от нынешнего контингента, в те годы основными обитателями здесь были дети погибших на фронте. А единственный с основания директор этого дома Григорий Петрович Беленький всегда считавший свое детище лучшим, очень гордился своими воспитанниками. Именно он рассказал Коле Большакову, что в Калинине есть суворовское училище, по окончании которого он сможет стать впоследствии офицером, продолжить карьеру отца.

И Большаков начал сражаться. Не только за себя. За директора, за своих одноклассников, за память тех первых выпускников, кто с честью вошел во взрослую жизнь, окончил вузы и многого добился, и чьи портреты до недавнего времени украшали коридоры детского дома.

Но с приходом Ваньки Рыжего и насаждения им «тюремных привычек», жизнь в детском доме, казалось, была пущена на самотек. Да и директор уже в силу возраста был не в силах противостоять молодым и наглым «рыжикам». Единственная надежда была только на Большакова.

Вскоре вокруг Николая тоже появилась своя команда. Буквально за полтора месяца, почувствовав, что есть сила способная противостоять «рыжикам». Под «крыло» Большакова перешло немало ребят, кто тоже не хотел терпеть дальше «тюремную власть». Этих ребят даже за глаза стали называть «большевиками», взяв за основу фамилию их лидера.

С тех пор открытого кулачного противостояния в детском доме больше не было. В отличии от Ваньки Рыжего, Николай делал ставку не на силу, а на убеждение, понимая, что физическое противостояние – путь в никуда.

«Большевики» создали свой театральный кружок, пробовали свои силы в юмористической командной игре, похожей на ранее существовавший в стенах дома КВН. А сам Николай стал обучать ребят основам рукопашного боя. Постепенно, разочаровавшиеся в «блатной» жизни, многие «рыжики» стали переходить на противоположную сторону, сознательно выбирая интересную и спокойную жизнь. А спустя полгода в детском доме даже завершилась «эпидемия» тюремных наколок…

И здесь Большаков впервые увидел в глазах белокурой красавицы Алены Кравчук не усмешку, а заинтересованность. Девушка, родившаяся у матери-проститутки, которую лишили родительских прав, буквально с молоком матери впитала главное для себя – успешен в жизни лишь мужчина-лидер, имеющий деньги, и не важно, как он эти деньги достал.

Поэтому в детском доме она считала своим парнем Ваню, но ее планы вдруг нарушил неизвестный Коля Большаков, внезапно став новым неформальным лидером. Да и по отношению к угловатому рыжему «королю», Николай был хорошо сложен, неплохо учился, сплотил вокруг себя других ребят. Но, почему-то совсем не замечал Алену, которая, привыкшая к всеобщему вниманию, всегда злилась, и хотела заставить Большакова влюбиться в нее.

Как- то вечером Николай застал Ваньку Рыжего в компании его подчиненных, которые планировали наказать малыша-второклассника. Этот мальчик, как в свое время и Николай, отказывался выполнять распоряжение «Короля», хотя его не раз за это били до крови. А он еще и еще раз показывал свою независимость.

Вот и в этот вечер, вытирая кровь из разбитого носа, этот малыш в очередной раз глядя прямо в глаза Рыжего повторял, что больше не будет выполнять их распоряжения, и воровать у преподавателей сигареты и деньги.

– Кто тут малыша обижает? – Большаков вышел в коридор и вплотную подошел к Ваньке. – Почему нарушаете договоренности? Почему заставляете воровать?

– А это не твое собачье дело! – Рыжий, стоящий у окна, внезапно повернулся. – Это мой «шнырь», и он будет делать то, что прикажу.

Он улыбнулся и, глядя на мальчонку, добавил:

– А то вдруг он ненароком случайно упадет с крыши. Вдребезги…

Николай подошел ближе к мальчику и увидел, как с надеждой горят его глаза. Он был полон доверия к Большакову и его «большевикам».

– Как зовут-то тебя неизвестный пионер – герой? Сколько тебе?

– Андрюха, – тихо ответил малыш. – В августе было 8. Уже большой.

Николай, глядя на мальчика, невольно вспомнил свою погибшую младшую сестру. Они были бы почти ровесниками.

– Я тут уже три года, – продолжал бубнить ребенок. – Мать умерла, отец спился, потом его посадили за разбой, лишили родительских прав. Вот Рыжий и сказал, что я их – блатной. Должен воровать. А я не хочу.

И подняв на него полные слез глаза, попросил Николая, взять к себе – в «большевики».

Несмотря на то, что за минувшие полгода, у Николая появилось много новых знакомых, он очень тосковал о погибшей сестренке. А тут вот такой подарок судьбы.

Помог в этом тот самый директор Георгий Петрович Беленький. Именно он через секретаря горкома партии и кого-то из исполкома города, в порядке исключения, сумел переоформить документы Андрея на фамилию и отчество Николая. Так что теперь, согласно новому свидетельству о рождении, Николай Алексеевич и Андрей Алексеевич Большаковы стали родными братьями.

Отныне с позорным прошлым Андрея было покончено. И Николай, как старший брат, стал опекать младшего.

А еще спустя полгода, после окончания восьмого класса, по рекомендациям директора и городского военного комиссара подполковника Николая Викторовича Строилина, Николай подал документы для поступления в Калининское суворовское военное училище. Оставив за себя в детдоме во главе «большевиков» своего близкого друга Сережу Осиненко.

А когда вышел приказ о зачислении Большакова суворовцем, по решению начальника училища генерал-майора Коммунара Михайловича Чиркова, младшего брата Андрея зачислили сюда же, в качестве воспитанника музыкального взвода. В надежде на то, что после окончания 8 класса он тоже будет поступать в СВУ. Так что теперь в ставшем родным городе Калинине они вновь были вместе, два друга, которых объединило горе, и которые стали родными.

Каждый вечер, Николай находил в своем строгом суворовском распорядке дня часок, когда он мог посидеть после учебных занятий с Андреем в его небольшой комнатке, подтягивая брата по учебным дисциплинам. А когда младший значительно подтянулся в учебе, старший старался его как-то поощрить, покупая билеты в расположенный рядом цирк на все премьеры.

Вместе они были и в Москве, в период подготовке к параду на Красной площади, проживая на территории Московского суворовского военного училища в Филях. Занимались уроками в обычной столичной школе на Шелепихе.

И даже видели на Мавзолее Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Правда, Николай видел весь генералитет из самой парадной коробки Калининского СВУ, а Андрей, в силу возраста, пока лишь только на экране телевизора, который транслировал ноябрьский военный парад на Красной площади.

К слову, именно тогда в Москве, Николай и решил стать пограничником. Когда их командир роты подполковник Коротков организовал для суворовцев поход в легендарный музей истории Пограничных войск КГБ СССР. Этот поход восхитил Николая, особенно рассказ экскурсовода об отважном офицере Никите Карацупе, о жизни и героизме других военнослужащих в «зеленых фуражках», которые рискуют жизнью ежедневно. Поэтому, видимо, именно у них, единственных, в мирное время всегда были боевые награды.

Время учебы пробежало быстро. И вот он – выпускник суворовского училища Николай Большаков и еще один его однокурсник Кирилл Петров – держат в руках необычное предписание. Отныне они военнослужащие Комитета государственной безопасности СССР, и продолжат учебу в Высшем пограничном училище КГБ СССР, где будут носить фуражку с темно-синим околышем и зеленым верхом.

В свободные дни каникулярных отпусков, Николай с младшим братом Андреем встречались на Красной Пресне, в квартире Большакова – в красивой московской сталинской девятиэтажке, неподалеку от Трехгорной мануфактуры. Из окна комнаты Николай видел свой старенький детский садик, двор и даже школу через дорогу, где прошли годы его детства. Андрей, так как считался еще школьником и учился по четвертям, был здесь – дома, намного чаще своего старшего брата. Ведь весь путь на электричке от Калинина до столицы занимал всего четыре с небольшим часа.

Однако, после окончания суворовского, младший брат Андрей решил не идти по стопам Николая в погранвойска, а остаться в Министерстве обороны СССР и поступать на спецфакультет Высшего общевойскового командного училища.

Больше двух месяцев лечения. Капельницы, уколы, таблетки, череда операций…

Потом долгий изнурительный перелет из Душанбе в Москву, и из аэропорта на санитарной «таблетке» сразу же долечиваться в подмосковное Голицино, в госпиталь пограничных войск.

– Вот ведь какая большая страна, – восторгался Николай, рассматривая через окна машины пролетающий с двух сторон дороги лес, укутанный первым желтыми и красными осенними листьями. – Еще утром мы искали кусочек укромного прохладного места на горячей бетонке аэродрома Душанбе, и вот уже – через несколько часов – ты видишь родные березки и елки, первые за последние два года… Ну вот я и возвратился!

Огромное серое большое здание военного пограничного госпиталя неприметное снаружи, было очень многофункциональным с современным оборудованием и профессиональными врачами внутри. В палате, куда определили Большакова, на соседней кровати лежал бледный с перевязанной головой молодой офицер. Он спал. Рядом стояла капельница. Но увидев вошедшего Николая, слабо помахал ему рукой. Почти так же, как сам раненный Большаков приветствовал в палате своего спасителя – Владимира Беликова, того самого бывшего таджикского милиционера.

Этот его «ангел-хранитель», как мысленно теперь называл он Владимира, выписался из госпиталя уже больше месяца назад и, воспользовавшись непростой ситуацией в «независимом государстве Таджикистан», сразу же уволился из милиции. Сказал, что поедет к знакомым в Тверь, переименованный ныне город Калинин, и там, видимо, останется. Но в госпиталь, к Большакову обещал заехать.

Соседом по палате оказался скромный белорус Володя Гурвич, выпускник «бабушкинского» училища и до недавнего времени проходивший службу в Нахичеванском пограничном отряде в должности коменданта. Несмотря на то, что он по выпуску был моложе Большакова на целый год, его парадный китель – висящий в палате в шкафу – уже украшали майорские погоны, медаль «За отличие в охране государственной границы СССР» и два ордена Красной звезды.

– Оказывается мы с тобою соседи не только по палате, но и по учебе и последнему месту службы, – Николай улыбнулся и присел на подоконник, посмотрев на желто-красно-зеленый лес. – Нас разделяло всего каких-то пару тысяч километров. Как говорят служащие здесь – мы с тобою обрели для службы «теплое место»…

– …Которое в одно мгновение в 91-м превратилось в настоящую «горячую точку», – быстро продолжил Гурвич. – Последние годы каждый выход на дежурство было сродни боевой операции. У нас удивительное место – своеобразный анклав Азербайджана на Армянской территории. И эти две бывшие братские республики готовы были поубивать друг друга за этот кусок земли и, естественно нас – советских пограничников, стоящие здесь по всему кругу буфером.

– Я вот тут, около полугода назад, – Володя что-то вспомнил и хотел выговориться, – попытался на неделю смотаться в свою родную Белоруссию. К родственникам, друзьям. Ну и ради сокращения расстояния вылетел на азербайджанском вертолете в Баку. Чтобы потом сразу бортом в Москву.

– Так вот, представляешь, эту чертову вертушку сбили недалеко от государственной границы…, – продолжил офицер и тяжело выдохнул.

– Ну и как там было? – переспросил Большаков в надежде на то, что Гурвич расскажет, как попали в вертолет, как машина, потеряв управление, стала быстро падать… Даже мурашки пробежали у Николая по спине… Не зря же, он не любил летать этим видом транспорта…

Но Гурвич лишь махнул рукой, и, посмотрев на Большакова, грустно сказал:

– Я, блин, из-за этих неподконтрольных никому партизан потерял три дня от отпуска, – и добавил, – пока из-под обломков вылез, пока первую помощь летчикам оказал, потом пока до аэродрома добрался…

Николай от души рассмеялся, и, взбив кулаком подушку, лег на кровать. Он такого не ожидал такого поворота, привыкнув в последние несколько лет к тому, что некоторые офицеры, наоборот, о «своих подвигах» стали рассказывать ярче, зачастую приукрашивая реальность и само событие, чем оно было в реальности. А тут, наоборот, такая скромность…

– К слову, – Большаков посмотрел на товарища, – был тут не очень давно свидетелем одной пресс-конференции нашего Главкома погранвойск СНГ генерал-полковника Ильи Яковлевича Калиниченко. Так там, какой-то иностранный журналист задал ему вопрос о его мнении на создание Украиной самостоятельных пограничных войск, о чем якобы в Киеве заявил новый министр обороны генерал-полковник авиации Константин Петрович Морозов.

– Ну и? – Переспросил Гурвич. Судя по всему, тема была ему очень интересна.

– Неужели не слышал? – попытался сделать серьезным свое лицо Большаков. – Опытный главком тогда этому журналисту ответил всего одной фразой. Сказал, что «в авиацию, в отличие от погранвойск, всегда отбирали только по …здоровью!» Ну и дальнейшую дискуссию попросил закрыть!

Оба офицера лежащие в палате от души рассмеялись…

– Но спасти от распада единые погранвойска СНГ он все же не сумел, – грустно вздохнул Гурвич. – У нас в Белоруссии тоже планируют ныне создавать свои погранвойска. Хотя, в отличие от Украины, у нас не популисты. Белорусы – народ вдумчивый, прежде чем что-то делать, все обдумают, взвесят, и только потом приступят к решению. Они ведь, только когда поняли, что союзных войск больше нет, решились на такой шаг.

– Мне уже предложили место в Бресте, – тихо произнес Владимир. – И я согласился. Обещали с назначением очередную звездочку на погоны. А я, так некстати, попал две недели назад, там у себя под обстрел. Ранили. Теперь сказали, рапорт подпишут только после моей выписки…

Конечно же, Большакову не хотелось верить в то, что его любимые единые пограничные войска КГБ СССР, которым он отдал уже многие годы, тоже растаскивались по национальным квартирам. И его вчерашние коллеги уезжали домой, создавая по указке новых глав независимых государств, с «нуля» свои собственные войска.

Еще через неделю, майор Владимир Гурвич, надев свою парадную форму с государственными наградами, и сразу после выписки из госпиталя уехал в Москву, получить предписание на увольнение и убыть в столицу Белоруссии. Строить новые пограничные войска на старом советском фундаменте…

А когда до выписки самого Николая оставалось не больше недели, на пороге больничной палаты появился его Володя Беликов, тот самый «ангел-хранитель». Как и тогда, в военном госпитале в Душанбе, он подошел к Большакову с широкой улыбкой, и обнял поспешившего к нему на встречу Николая. Его темно-русые волосы заметно отрасли и совсем скрыли рану за левым ухом. Голубые глаза излучали радость.

– Ну как ты, Николай? – Беликов поправил халат, выложил из большого пакета на тумбочку бутылку минеральной воды, виноград, лимоны и три яблока. А потом, для вида, заговорчески оглядевшись, тихо спросил: «Может по пять капель?… За здоровье!» И достал из внутреннего кармана белого санитарного халата …бутылку коньяка.

Когда темно-коричневая жидкость уже была разлита в небольшие цветные специально подготовленные для таких случаев пластмассовые стаканчики из-под йогурта, Беликов разрезал два лимона на небольшие дольки, обильно посыпал их сахаром, и взял «бокал» в руку.

– Дорогой Николай! – он еще раз посмотрел на закрытую дверь больничной палаты, и продолжил на всякий случай, уже в полголоса, – К большому сожалению, мы с тобою познакомились при очень не простых обстоятельствах. Но, тем не менее, вырвались не только из лап этого кровожадного убийцы «Хирурга», но и остались живы. Хотя и потеряли близких. У меня этот палач тоже «вырезал» всю семью, а я – оказался в той палатке…

– Хотя, не будем о плохом…, – продолжил при этом Беликов совершенно спокойным голосом. – Разреши этим тостом, со специально привезенным сюда, и сейчас налитым 5-звездным коньяком, как настоящий восточный виночерпий, пожелать тебе быстрейшего выздоровления. Это, во-первых! Во-вторых, так как в нашей армии 5 звездочек на погонах нет, то я тебе желаю очередного воинского звания – «майор». Ты этого достоин.

Они чокнулись своими стаканчиками и залпом выпили.

В один миг погасшие грустные глаза Беликова вдруг засветились. Николай обратил внимание на то, как неестественно быстро Владимир, потерявший, по его словам, всю семью, резко переключился с той «больной» темы на другую. Хотя понимал, что жизнь идет дальше, и все время жить лишь одним вчерашним днем нельзя. Погибшие остаются в памяти, а жизнь продолжается… Да, выдержки судя по всему, этому милиционеру было не занимать.

А Владимир между тем, вновь наливал «стопочку».

– К слову, тут недавно в Твери услышал новый анекдот, – Беликов тихо подошел к окну, приоткрыл его немного, поставил свою стопку на подоконник и закурил.

– Как-то встречаются в Жмеринке два еврея. На Абраме очень дорогой профессионально пошитый смокинг и такие же брюки.

– Где ты его приобрел? – интересуется Изя.

– Да вот по случаю привез племянник из Парижа, – поясняет владелец дорогой одежды.

– А этот Париж, он далеко от нашей Жмеринки? – не сдается Изя.

– Ну, где-то тысячи четыре километров, – поясняет Абрам.

– Да, – со знанием дела констатирует Изя. – Такая … глухомань, а какие хорошие костюмы шьют. Прямо как у нашего закройщика Левы Либерзона…

Офицеры опять дружно расхохотались…

– Это я по поводу Франции, того, что некоторые наши пессимисты сравнивают привкус коньяк с запахом мелких домашних насекомых из диванов…, – вновь улыбнулся Беликов. – Не слушай их. Даже если в этом коньяке и есть «запах клопов», то здесь эти клопы исключительно элитные, французские. Как и сам этот именитый коньяк из этой самой глухомани – из Парижа.

Коньяк еще раз заполнил пластмассовые стаканчики. Еще раз чокнулись и еще раз выпили.

– Ладно, Николай, – Беликов бросил сигарету через открытое окно на улицу. – Я очень рад, что приобрел себе такого друга. Жаль, конечно, что не удалось послужить под твоим началом. Не сумел тебе помочь в поиске «Хирурга». Но видно такие у нас судьбы. Не всегда удается сделать то, что хочешь.

– Но я очень хочу тебе пожелать, – продолжил он. – Все же найти эту «гадюку» и уничтожить. И за меня и мою семью тоже…

На улице уже давно стемнело. Беликов, видимо уже добрался до столицы и скорее всего уже ехал на электричке со своего Ленинградского вокзала в сторону Твери. А Николай все лежал с открытыми глазами, смотря в потолок, и мысленно еще и еще раз вспоминал ту единственную встречу с «Хирургом» в палатке. Когда боевики убивали его родного брата…

Большаков пытался, но не мог вспомнить рук убийцы и что-то запоминающееся в его облике. Но, вдруг сознание прояснилось, и он совершенно отчетливо увидел, как на картинке, руку бандита. На среднем пальце правой руки которого …был золотой перстень. Николай запомнил это, потому что тот, кто убил Андрея, прежде чем ударить, повернул саму эту золотую печатку внутрь ладони. Видимо боялся залить ее кровью.

Лишь одно мгновение видел Большаков эту печатку, но запомнил. Там был небольшой, утопленный в золоте бриллиант и большая буква «А». Конечно, не густо, но все же…

…Николай вспомнил, как попытался приподняться с окровавленного земляного пола медицинской палатки, но ноги не слушали. Он хотел ухватить «Хирурга» за сапог, но бандит быстро отходил, и пограничник руками судорожно ловил лишь воздух. В какое-то мгновение, Большаков сумел сконцентрироваться, вскочил на ноги, бросился к стоящему рядом бандиту и из последних сил сорвал маску с его лица. Однако, самого лица там не было – под камуфлированной формой и маской была лишь …тень.

Николай бросил маску на пол, и увидел, как тень исчезла за пологом палатки. Закричал от досады и …открыл глаза…

Он даже не заметил, как уснул. И сейчас даже не мог понять, что в его сне было реальностью, а что – нет. А на его крик из коридора уже бежала медсестра и дежурный врач. Круглые настенные часы на стене показывали всего пять часов утра…

Потом этот сон повторялся Большакову довольно часто, и каждый раз он не мог увидеть лица «Хирурга», а гнался только лишь за его… тенью.

За два дня до выписки, в палате Николая появилась, оставляя за собою шлейф запаха дорогих французских духов, обаятельная белокурая красавица с огромными карими глазами, длинными ногами и осиной талией. Она была одета в дорогой светло-синий брючный костюм, на спину которого падала длинная русая коса. Улыбнувшись, она вошла в палату, и поставила большой пакет с фруктами на тумбочку Большакову.

– Ну, что Коленька, не узнал? – она слегка наклонилась к лежащему Большакову. – А я думала, что ищешь меня по всей нашей необъятной стране, переживаешь, сходишь с ума…

Конечно же, Николай ее узнал. Это была та самая Алена Кравчук. Та девушка, в которую он влюбился с первого взгляда, едва переступив порог детского дома. Та самая целеустремленная девушка, которая выбрала «Рыжего» ради его статуса в детдоме, ради его нечестных денег.

– Аленка, ты, как и всегда, великолепна! – Большаков галантно встал с кровати в своем спортивном костюме и пододвинул ближе стул. – Вот только не думал, что мы с тобою увидимся. Тем более в этих госпитальных стенах. Как ты только могла об этом узнала?…

– Ну, это проще простого, – девушка села на предложенный ей стул и забросила ножку на ножку. – Несколько месяцев назад я узнала, что на окраине Орехово-Зуева на старом кладбище похоронили офицера Большакова, бывшего детдомовца. Господи, как я тогда рыдала! Думала, что ты. Ведь, каюсь, в школе была в тебя влюблена. Ты был моим кумиром, мечтой!

– А мне казалось, что твоим кумиром был, насколько я помню, только наш «Рыжий», – не удержался Николай.

– А что мне слабой красивой девушке оставалось, – она подняла на офицера свои огромные зеленые глаза, – мне нужна была опора, широкая спина, ну и наконец, чего говорить – финансовая помощь… А ты ушел в суворовское, даже мне не писал… А я о тебе помнила, ждала… – Она кокетливо прикрыла глаза.

– Да, мы с тобою уже лет 12 не виделись, – улыбнулся Николай.

– И за это время ты меня даже ни разу не вспомнил. – Как ни в чем не бывало продолжила девушка. – Так вот, я зашла в наш детский дом и там узнала, что похоронен не ты, а гвардии лейтенант Андрей Большаков. Тот самый малыш из команды «Рыжего», ну которого ты потом «усыновил» и дал ему свою фамилию. Молодец парень, говорят, кавалер боевого ордена. Я даже к нему на могилу съездила, цветочки положила…

– Ну а потом наш бывший директор – дедушка Беленький. – Она сделала вид, что утирает набежавшую слезу. – Рассказал о том, что ты тоже в том бою тоже пострадал. Лечился где-то в Таджикистане. А сейчас тебя лечат в Подмосковье, в пограничном госпитале. Вот и приехала тебя навестить.

– Помнила тебя, любила, – Алена быстро поправила косу. – Вот и решила тебя сама из госпиталя забрать, вылечить. Хватит тебе служить. Новая страна, новые возможности.

– При этом, говорят, – как бы между прочим продолжила девушка, – тебя, вроде, к званию Героя России представили. Так что место тебе престижное для работы значит найдут, денежное. К примеру, где-то в «Газпроме». Ну, чтобы там – далеко в Сибири рабочие работали, а ты бы здесь в Москве – ими вроде руководил. Распишемся в Грибоедовском, я тобою бы восхищалась, детей бы тебе родила…, – она о чем-то задумалась и продолжила. – И коттедж нам на Рублевке вовсе не нужен, ограничим себя трешкой в Москве и двухэтажной зимней дачей… Ну, и конечно же, поможешь мне фирмочку открыть… Вот она – будет жизнь…

Николай, сидя на кровати, слушал эти речи обворожительной красавицы и все яснее понимал, что за минувшие годы она совсем не изменилась. Та же расчетливая холодная улыбка, та же страсть к деньгам. Исправить ее ничто не сможет. Алена по-прежнему хочет иметь некий статус, а вот кто ей его обеспечит, ей не так уж и важно.

– Большое спасибо за гостинец, – Большаков встал и обнял Алену за плечи. – Но хочу тебя расстроить. Ни медали, ни звания у меня не будет. Из армии тоже уходить не собираюсь. Более того, после госпиталя я хочу возвратиться к себе в дальний гарнизон. Спасибо, что помнишь. Но, единственное, что ты сумеешь получить, после нашей свадьбы, это комнату в офицерском общежитии с печкой на зиму и «удобствами» в дальнем углу коридора. И, конечно же, с привозной водой в гарнизон. Хотя, я уверен, тебя это не испугает.

– А как же хотя бы Москва, академия? – не унималась девушка.

– Я бы хотел, но там, увы, целая очередь, – как ни в чем не бывало продолжил Николай. – Поэтому, думаю, тебе стоит подумать, выходить ли сейчас за меня, или есть резон подождать еще десяток лет, пока я стану генералом.

Она надула очаровательные губки, нахмурила брови и, даже показалось, серьезно задумалась… Николай, в ответ, лишь улыбнулся.

– Думаю, в твоих планах пока моего гарнизона нет, – подвел итог разговора Большаков. – Конечно же, мне жаль. Ты бы очень мне пригодилась. Веришь, вечно не успеваю воду набрать на вечер…

Через открытое окно палаты было видно, как Алена в своей новой подаренной кем-то белоснежной «девятке» уезжала в сторону Москвы. Вокруг дороги, кружась, падали первые желтые сентябрьские листья.

А капитана Николая Большакова впереди ждал первый набор на спецфакультет возрожденной Академии пограничных войск, куда еще из Таджикистана ушли документы на поступление….

Первым делом, прибыв в Москву из госпиталя, он решил заехать к себе домой, в свою комнату – переодеться и собраться с мыслями. Весь небольшой пусть от метро «Краснопресненская» до дома занимал всего несколько минут прогулочным шагом. Но на этот раз идти было труднее, болели недавно снятые швы. Как и всегда на входе в парк его встречала большая гипсовая скульптура вечно молодого пионера Павлика Морозова. Теперь, чуть левее, мимо пустого бассейна и на улицу Рочдельская.

У его подъезда увидел стоящую милицейскую машину, «скорая» только что отъехала, а местный участковый разгонял зевак.

Железная дверь старого лифта отворилась со скрипом, и он увидел настежь открытую дверь его квартиры, где несколько офицеров милиции что-то бурно обсуждали у окна прихожей.

– Капитан Большаков, – представился он милицейскому майору. – Я здесь живу. Что случилось?

Милиционер посмотрел удостоверение личности офицера, и, увидев, на корочке три заветных слова – Комитет государственной безопасности СССР, сразу же возвратил его Николаю.

– У вас произошло ограбление квартиры, – буднично начал милиционер, – видимо, при попытке оказать сопротивление и предотвратить ограбление, нападавшим убит ваш сосед по коммуналке – пенсионер МВД Николай Ефимович и его жена. Вот мы недавно приехали. Да, извините, не могу не спросить, – а вы утром сами где были?

– Конечно, я понимаю. – Большаков протянул ему весь пакет документов из госпиталя, и даже билет на электричку. – Сегодня утром еще лежал в палате пограничного военного госпиталя в Голицино. Думал, что в Москве тихо….

– Знаете, ваша комната вроде не вскрыта, – милиционер тяжело вздохнул и вынул из кармана пачку сигарет. – Последние два года уже не знаем, как избавиться от преступности. Если раньше ЧП считался обычный мордобой, то ныне, вот видишь, прокурорские даже не выезжают на убийство. У них и так дел невпроворот. Бардак в стране, бардак и в головах….

– Нашли тут у вас в подъезде на шестом этаже пакет и клей, – майор милиции затянулся сигаретой, – так что теперь в оперативной разработке главная версия – к вам забрались наркоманы и взяли кое-что по мелочам. Убийцы были не профи. Обе жертвы убиты каким-то коротким и очень острым предметом в шею. Чем конкретно, я вам скажу потом, после вскрытия. А к Вам, скорее всего, в комнату попасть не успели. А потом сбежали…

– Ваша дверь целая, – добавил майор. – Судя по всему, ваши бывшие соседи сами впустили наркоманов домой. Так что будьте аккуратнее. А за документами зайдите в местный ЖЭК. Может быть, опять возвратите свою бывшую квартиру целиком себе.

Николай закрыл за оперативниками дверь и, достав ключ, быстро прошел к своей дальней комнате. Дверь, действительно казалось, не вскрывали. Она открылась достаточно легко, и он увидел, что в комнате все было вроде было на местах – вазы, хрусталь, старые часы, большая карта СССР, та самая зеленая лампа на столе, книги в шкафу, две кровати. Но Николай скорее почувствовал, чем понял, что тут были посторонние.

Это только на первый взгляд все, как обычно. Если бы не две как бы случайно забытые хозяевами фотографии в дальнем углу комнаты.

На первой – небрежно лежащей на кресле у стола – был запечатлен младший брат Андрей. На снимке он был в той самой медицинской палатке в Таджикистане, уже мертвый, полулежащий у тумбочки.

Вторая фотография была самого Николая. Он был сфотографирован у себя в части, недалеко от штаба. Где-то в начале этого лета.

Но, если ту фотографию на столе, случайный человек мог легко принять за забытую, то вот вторую – никак. Она просто вызывающе висела чуть в стороне. Не просто висела, а была прибита к стене ударом …хирургического скальпеля. На ручке которого, висел комплект ключей от этой московской квартиры. Судя по небольшому металлическому жетону с личным номером, прикрепленному к связке ключей, они принадлежали погибшему Андрею…

Николай, едва взглянув, сразу понял все. Вот вам и наркоманы…

Как «Хирург» и говорил, он объявил Большакову войну. Этот боевик уже побывал здесь в Москве. Пришел к Николаю домой. Убил соседей.

Никак не хотелось верить, что этот наглый и хитрый враг, посмел бросить вызов офицеру госбезопасности, здесь – в России, на его же территории. Увы, это казалось возможным, стало реальностью в период этого безвременья. И милиция была здесь бессильна….

Совсем незаметно пролетели для Николая Большакова первые два года учебы в стенах Академии. Здесь же ему вручили погоны «майора» и ордена – «За личное мужество» и «Мужества», не заставшие офицера в Таджикистане. Но офицера больше беспокоило то, что больше ни разу «Хирург» не появлялся за эти два года в его жизни. Несмотря на то, что Николай специально ездил на стажировку в родную среднеазиатскую республику.

Пограничники Таджикистана, уже построившие свои войска с помощью российских офицеров, в один голос уверяли, что эра наркобаронов, типа «Хирурга» уже окончились. Теперь граница оборудовалась по последнему слову техники и не позволяла нарушать ее, как в минувшие годы. Так, что по оперативной информации, интересовавший Большакова бандит уже уехал из республики. Более того, поступила информация, что Ширали Намиев воевал с 94 года на Кавказе, и был убит. Более подробная информация отсутствует.

Но, тем не менее, своим опытным глазом оперативника Большаков видел, что за ним следят. Очень профессионально, аккуратно, особо не бросаясь в глаза. Все это могло означать только одно – следили специалисты, которыми, после 1991 года, не могла похвастаться даже его родная «контора». А значит, тут можно было подумать, что он попал в разработку иностранной разведки.

Да нет, Николай сразу же отбросил эту мысль. Если бы его «пасли» иностранная разведка, он, в крайнем случае, уж точно бы об этом знал. Но согласиться с тем, что подчиненные «Хирурга» имеют такую классную подготовку, тоже не вязалось с происходящим.

Конечно же, не умоляя заслуг самого Ширали Намиева, или теперь уже просто «Хирурга», можно было сказать, что это был достойный противник. Не смогли прояснить ситуацию с этим полевым командиром и однокурсники с Лубянки.

Согласно имеющимся там документам, «Хирург» действительно погиб на территории Грузии в начале 1995 года. В машину, на которой он ехал на совещание к Басаеву, попала ракета. Обгоревший, полуразрушенный труп боевика нашли. Но экспертизу ДНК никто конечно же тогда не делал. Было не до этого. Да и никто не считал сына некогда могущественного «Шаха» за ключевую фигуру в этой войне. Так… один из стервятников! О котором вскоре и забыли. Да и повода за последний год вспоминать о нем, тоже не было. Так что тощая папка с практически пустым делом «Хирурга» уже давно лежала в архиве, с размашистой резолюцией фломастером красного цвета – «Закрыто, в связи со смертью обвиняемого»…

Но Николай не просто чувствовал, он знал, что его «кровник» жив. Более того, он действительно – словно тень – был где-то рядом. Вроде бы как «мертвый», но среди живых….

В конце второго курса, за месяц до экзаменов, в начале весны 1995 года, офицера Академии майора Большакова «совершенно случайно» встретил его бывший куратор по пограничному спецназу Александр Миловидов. Его черная «Волга» притормозила перед забором учебного заведения, и он предложил Николаю присесть.

Сколько же они не виделись? Лет пять точно. Да, в последний, или как любят говорить спецназовцы – в «крайний» раз, они виделись в Таджикистане, когда он только прибыл туда на службу.

А тогда, в самый первый раз, заместитель командира курсантского взвода старший сержант Николай Большаков увидел высокого крепко сложенного Александра Миловидова у себя в училище, когда начальник курса позвал его на беседу. В этом не было ничего необычного. На выпускном курсе все будущие лейтенанты были озадачены своим новым местом службы. Оценивали возможность попасть в тот пограничный отряд, где были на стажировке, где уже познакомились с командирами. Где были готовы возглавить заставы.

К удивлению, на этот раз «покупателем» у Николая оказался не обычный кадровик из пограничного отряда, а неизвестный подполковник пограничных войск КГБ СССР, со знаком мастера спорта по самбо, и знаком парашютиста с флажком внизу, на котором была выбита цифра – 80.

Офицер представился Александром Александровичем и попросил Николая рассказать, как он видит свою дальнейшую службу после выпуска. Кем бы хотел стать, какие амбиции.

– С вами я уже заочно знаком, – подполковник похлопал по папке личного дела, которое лежало на столе. – Так что вот хотел увидеть Вас, если так можно сказать воотчую. Я вас слушаю…

Большаков начал говорить о том, почему выбрал именно пограничное училище, что в училище готовил себя к службе, получил знак мастера спорта по пятиборью, достаточно хорошо владеет холодным оружием, высокие показатели в стрельбе из автомата, пистолета, винтовки. Но понимал, что «покупатель» его не слушает, или слушает в пол-уха.

– К слову, – подполковник дождался, когда Николай завершит свое повествование. – Вы не видели недавно вышедший интересный военный кинобоевик – «В зоне особого внимания» с Борисом Галкиным в главной роли?

– Это который про десантников? – улыбнулся Большаков. Конечно же, они всем курсом наблюдали, как лихо ребята в голубых беретах расправляясь со всеми «врагами», участвовали в учениях.

– Да-да, – улыбнулся пограничник. – Командованием пограничными войсками передо мною стоит задача подготовить специальный отряд подобного нашего спецназа, который в случае боевых действий, может стать – либо силой для поддержки пограничникам, либо стать в особый период – основой возможного партизанского отряда. Создание такого пограничного спецназа не афишируется. Из вашего выпуска мы выбрали вас.

«Покупатель» внимательно посмотрел на Николая.

– Неволить я Вас не стану, – офицер сел на стул. – Но, если решитесь, ваша жизнь изменится. Хотя, по документам, вы и останетесь в действующем резерве КГБ СССР, официально по документам, вы станете после выпуска из училища одним из офицеров спецназа …Главного разведывательного Управления Генерального штаба Вооруженных Сил.

Так что выпускался лейтенант Большаков не со всеми на плацу родного пограничного училища в фуражке с зеленым верхом, а в обычной военной форме лейтенанта высшего общевойскового командного училища с красным околышем на фуражке.

После переподготовки, Николай с другими молодыми офицерами уже летел на транспортнике «за речку», став на время «ангелами-хранителями» наших пограничников. Потом командующий 40 армией генерал Борис Громов использовал это подразделение в самых ответственных боевых операциях, сам даже того не зная, что все эти отважные мальчишки не обычный отряд армейской разведки, а отряд чекистов.

Именно там, в Афганистане лейтенант Большаков из рук подполковника Миловидова получил свой первый орден – Красной звезды. Такой же, которым был награжден и его отец – за поимку особо опасного преступника.

Как и бывает всегда на настоящей войне, подвигов всегда бывает много, а вот наград для отважных военнослужащих мало. Так что работу этих спецназовцев сами армейские офицеры считали здесь всегда будничной. Ну и что, что они всегда там, где «горячо» – у них такая работа.

А когда спасая товарищей, закрыл своим телом гранату молоденький лейтенант из новобранцев, пришедший к Николаю в отделение спецназа всего два месяца назад, Большаков лично попросил Миловидова, хотя бы с пограничными почестями похоронить того на родине – в Алтайском крае. С пограничной зеленой фуражкой на крышке гроба. Как офицеру, погибшему на границе…

Потом вывод в Союз, участие в Ферганских событиях. И та самая последняя встреча с Миловидовым.

Тогда, в начале сентября 1991 года в кабинете полковника в «пограничном» подъезде здания на Лубянке, Александр Александрович встретил Николая. Крепко пожал руку, поздравил с очередным званием капитана, и с грустью сообщил о том, что существовать великой державе осталось не много. Счет идет уже не на месяцы, а дни. И он, как человек чести, обязан предложить Большакову вновь возвратиться из резерва к действительной службе в составе пограничных войск…

– Ну, пока еще СССР, – он грустно улыбнулся. – Ну а потом даже не представляю, как эту рухнувшую державу назовут. Одна надежда на Главкома генерала Калиниченко. Может он спасет «зеленые» фуражки от краха…

Именно тогда во многих кабинетах на Старой площади люди, называвшие себя «демократами», а также американские и английские разведчики – ничего больше не боящиеся, отмечали свою совместную «победу», официально соглашаясь с тем, что именно они помогли в окончательном разрушении великой державы, пытаясь якобы спасти «советскую зарождающуюся свободу».

В своем большинстве, и в старых коридорах вчерашнего всесильного ведомства КГБ СССР, тогда тоже было необычно многолюдно. Толпились вчерашние партийные функционеры – внезапно «прозревшие» и ставшие ярыми борцами с КПСС. А так же далекие от нужд народа, но, тем не менее, все еще по инерции называемые «народными» депутаты, те, кто пользуясь своей властью впервые в жизни получил возможность так нагло и открыто искать в секретных архивах Лубянки документальные обязательства о своем добровольном содействии КГБ. Дабы чтобы уничтожить все найденное, и обязательно прихватить с собою найденный «подобный» компромат на бывших товарищей.

Искореженная гусеницами кранов и тракторов, еще недавно красивая и величественная клумба перед зданием, с пустым постаментом из-под увезенного памятника Дзержинскому, выглядела удручающе. Как, впрочем, и вся страна, погружающаяся в хаос «непуганой демократии»…

Именно тогда Большаков решил убежать подальше от политизированной столицы. Туда, где все еще люди не только говорили, а работали. Служили на благо Родине. Да и Александр Александрович Миловидов не хотел оставлять у всех на виду перспективного и честного офицера. Николая необходимо было на время спрятать. В тихое место, подальше от нового руководства.

Так что, согласно новому предписанию, тогда капитана Большакова на ближайшие несколько лет ждала служба в Таджикистане, в том самом пограничном спецназе. Но уже и там спустя несколько месяцев, за задержание вооруженного нарушителя, Николай добавит к своим государственным наградам еще одну – медаль «За отличие в охране государственной границы».

И вот сейчас в мае 1996 года у стен Академии в «Волге» он вновь увидел Александра Александровича.

– Не ожидал, товарищ полковник, – майор Николай Большаков снял фуражку и сел в машину. – Вот уж поверьте – земля круглая…

– Точно-точно, – улыбнулся Миловидов. – Только теперь уже «лейтенант», и впереди надо теперь добавить слово «генерал».

Он увидел, как мгновенно растерялся Большаков, и, улыбнувшись, крепко пожав руку, добавил:

– Очень рад тебя видеть, Николай. Как учеба? Семьей пока обзавестись не решил?

Большаков лишь пожал плечами, а Миловидов уже дал распоряжение водителю ехать на Пресню. Где в уютном закоулке московских улиц, рядом со звенящими рельсами под колесами стареньких трамваев, расположился небольшой ресторан «Золотой Остап», принадлежащий знаменитому актеру Арчилу Гомиашвили.

– Там днем мало народу, – сказал генерал. – А кухня вкусная. Надо отметить нашу встречу. И твой ближайший выпуск.

Под хорошо накрытый стол практически в пустом зале они долго разговаривали о жизни и о службе, о будущем страны. При этом Большаков ни разу не спросил, чем сейчас занимается Миловидов, правильно полагая, что человек, обличенный таким высоким званием и, видимо положением, сам расскажет о себе, если посчитает нужным.

– Да, быстро пролетели эти годы, – Миловидов внимательно посмотрел на Николая. – Рад, что еще там, в стенах училища, сумел разглядеть в тебе настоящего героя. Вон уже три боевых ордена, две медали….

– Но я не о том, чтобы сейчас тебя хвалить, – продолжил генерал. – Ты знаешь, в какое нелегкое время живем. В наших бывших союзных республиках на юге очень трудно. Да и мы латаем раны, после первого этапа этой Кавказской войны. Не скрою, что очень много и военнослужащих и гражданских пропали без вести. Есть информация, что там, в горах появились новые рабовладельцы, использующие этих пленных для работы или выкупа. Ни милиция, ни следствие этим не занимается.

– Уверен, ты слышал, – Александр Александрович достал из портфеля несколько фотографий и положил перед Николаем на столе. – Одному бизнесмену от политики удалось обменять нескольких военнослужащих на деньги. Вроде он сделал благое дело, но из-за этого поступка количество похищенных резко возросло. Теперь чуть ли не каждый старейшина аула требует выкупа.

– Конечно же, мы делаем все что возможно, – Миловидов тяжело вздохнул. – Но само руководство пока еще далеко от понятия этого. Президент пытается удержаться у власти любой ценой, а вторая чеченская вот – вот, уверен, постучится в двери.

– Так что сейчас, в целях сохранения безопасности государства, – он еще раз посмотрел в глаза Николая, – принято решение о моем официальном переводе в Совет безопасности страны. Решение, на первый взгляд, самое обычное, если учесть, что в «конторе» мало кто знал, чем я занимался и что курировал, и чем я буду заниматься там. Для всех вокруг – это чисто техническое решение…

– Для всех, кроме нас, – генерал вновь улыбнулся. – Теперь главное! Как и ровно десять лет назад, хочу предложить тебе вновь испытать судьбу. Кабинетной работы не обещаю. Дело в том, что недавним «закрытым» решением Совбеза, в целях борьбы с любой формой организованной преступности на территории России, учрежден так называемый Межведомственный антитеррористичекий центр (МАЦ). Создать, вдохнуть в него жизнь, и возглавить который, мы предлагаем тебе …

– Да, и еще, – Александр Александрович сделал небольшую паузу, – ваше подразделение самостоятельное и независимое…

– Хотя, – он тяжело вздохнул, – уж какая независимость в нашем государстве…

Николай ехал на утренней электричке в Орехово-Зуево. В почти пустом вагоне поезда из столицы было тихо, и лишь продавец газет неторопливым шагом двигался из вагона в вагон, предлагая свою многочисленную печатную продукцию на любой вкус.

Конечно же, Большаков давно хотел выбраться посетить свой бывший детдом, да как-то все не получалось по службе. К своему стыду, даже обучаясь в Академии в Москве, он не смог туда ни разу приехать. Более того – даже могилу брата навестил всего несколько раз. Но сумел благоустроить ее, поставил оградку, хороший добротный каменный памятник, небольшой цветник.

А тут, буквально позавчера, он получил телеграмму от директора своего детдома. Георгия Петровича Беленького, ушедшего недавно на пенсию, несколько месяцев назад сменил новый директор – бывший офицер-политработник, «афганец» майор запаса Андрей Турбин. Именно он, через местных ветеранов и с помощью военкома, и мэра города, сумел добиться того, чтобы к третьей годовщине гибели бывшего детдомовца, а ныне кавалера ордена «За личное мужество» Андрея Большакова, детский дом стал бы носить его имя.

Как объяснил Николаю при встрече сам новый директор Турбин, эту идею ему подсказал один полковник на встрече ветеранов боевых действий в Москве, а потом кто-то из бизнесменов даже выделил небольшие средства для этого мероприятия.

Сюда же, в небольшой уголок-музей, который придумали сами дети, Николай сегодня вез парадный китель Андрея, некоторые его вещи и главное – тот самый орден, которым был посмертно награжден брат. А на фасаде здания у входной двери теперь должна была появиться золотая табличка, что отныне этот подмосковный детдом носит имя своего выпускника – гвардии лейтенанта Андрея Большакова.

Бывший директор Григорий Петрович Беленький встретил Николая почти у самого порога детдома. Как и много лет назад. Простой, но чистый отутюженный костюм, как всегда блестящие туфли, та же, только уже белая седая небольшая бородка. За последние десять лет, он значительно сдал, постарел. Но глаза все же были молодыми. Вот и сейчас он стоял у здания, опираясь на палочку. Они пожали друг другу руки, крепко обнялись.

– Как ты возмужал Николай, стал совсем взрослым, – Григорий Петрович окинул его взглядом с ног до головы и посмотрел на многоступенчатую колодку наград на кителе.

– Исполнил свою мечту. Сумел стать офицером. Стал достоин памяти своего отца, настоящего мужественного человека. Доказал всем правильность своего выбора. Хотя ты и всегда был таким – честным и неподкупным.

– Эх, как по тебе тогда «сохла» наша красавица Леночка Кравчук, – продолжил, улыбнувшись, директор. – А ты как «кремень». Может зря? Она тут недавно к нам приезжала, все о тебе расспрашивала. А потом собралась уехать в какой-то город с женихом. Вроде – Приозерск. Там ее избраннику вроде место мэра предлагают.

– А ты так ведь бобылем и состаришься, – совсем по-стариковски пробурчал Беленький, и глядя на собравшихся во дворе ребят заметил, – помнишь, у нас в твою честь молодежное движение создали и даже назвали твоим именем – «большевики»…

– Справедливо будет, сказать именно вам за это большое спасибо, – Большаков почувствовал, что вот-вот расплачется. – Вы в это трудное время заменили мне отца, помогли с поступлением в суворовское училище. С братом… Вы навсегда останетесь мне самым родным человеком. А Алена… Она всегда искала там, где лучше…

На территории в этот день было много народа. Он прошел по всем аудиториям, посмотрел отремонтированную столовую, спортзал, кабинет английского языка. Все плохое, негативное, казалось, в этот день словно улетело отсюда.

На улице вокруг уже было оживленно. Из ближайшего гарнизона прибыла рота почетного караула, духовой оркестр. Цветы и венки к детскому дому с мемориальной табличкой на входе, пока еще до начала мероприятия закрытой тряпочкой, принесли дети, учителя, выпускники, жители окрестных домов.

Когда перед началом митинга золотую Мемориальную доску в память об Андрее официально открыли, первым к ней прикрепил цветы бывший директор, потом туда клали все принесенные с собою цветы и венки все присутствующие. Первым взял слово бывший директор Беленький и открыл небольшой митинг.

Выступлений потом было много. Когда подошла очередь Большакова, то он, по военному резко одернув китель и сняв фуражку, подошел к микрофону, и кратко сказал: «Спасибо, что помните!» И поклонился всем собравшимся, как говорят, в пояс.

Потом он положил букет цветов на землю перед мемориальной доской у входа. Туда, где огромными охапками уже лежали живые цветы и большие траурные венки. От школы, ветеранов, военкома…

Внезапно взгляд зацепил, на одном из венков, золотую надпись на красно-черной ленте: «Памяти Дедушки и твоего Андрея. От «Хирурга».

Николай оцепенел. Враг был здесь, совсем рядом…

Большаков быстро огляделся, испугавшись что из-за своего присутствия здесь, он ставит в опасность всех окружающих, и, еще раз поблагодарив руководство, после официальной части сразу же быстро уехал. Внимательно осматриваясь при этом, есть ли слежка…

Всю обратную дорогу в столицу Николай сидел в электричке, как на иголках, пытаясь, буквально по секундам воссоздать все увиденное за сегодняшнее утро в детдоме. Он проклинал себя, что расслабился, был сегодня так опрометчив, что не обращал внимания на окружающих, а так же гостей мероприятия. А ведь представитель «Хирурга» был же где-то там, где-то среди приглашенных…

Откуда о проводимом мероприятии он узнал? Когда успел сделать венок, заказать ленточку? Хотя можно было предположить, что необходимую информацию он получили либо здесь в городе – от кого-то из учителей детдома или выпускников, либо – в Москве, на встрече ветеранов, о которой говорил директор…

Хотя главным все же оставался вопрос – Почему боевики решили преследовать Большакова уже после смерти «Хирурга»? Зачем им так рисковать? Или все же «Хирург» жив?

Одни вопросы, и пока ни одного ответа…

Мимо Николая, по проходу между лавочек вагона электрички прошли два торговца какими-то хозяйственными товарами и продавец газет. Последний громко рекламировал какой-то центральный материал номера.

– Читайте только в газете «Криминальные вести», – убедительно говорил продавец. – Материал-расследование известного криминального журналиста Сергея Рожкова «Тень отбрасывают только живые». Сенсация! Только в этом номере! Журналист выступил с очередным разоблачением в деле о похоронном бизнесе России.

Услышав, как ему показалось, нелепый газетный заголовок, Большаков улыбнулся, невольно вспомнив название книги «Смертельное убийство» из гайдаевской комедии «Спортлото-82».

И это его внезапно натолкнуло на мысль. Он повернулся в продавцу, и тот с газетой быстро засеменил к офицеру.

Расплатившись, он даже не стал листать газету, а положил ее рядом на сиденье. Да, именно теперь, все разрозненные пазлы, стали вроде как складываться в единую картинку.

Так, во-первых было понятно – венок, видимо, принесли пока он был в здании и поставили прямо перед выступлением Большакова. В самый последний момент, дабы он специально бросился в глаза.

Во-вторых, это была очередная после квартиры, попытка устрашения, в надежде показать свое превосходство. Так что и это понятно.

Но к чему на ленте был указан еще какой-то дедушка? Может хирург имел в виду именно его – Николая, позывной которого, там, в Таджикистане как раз и был – «дед»?

Теперь, услышав еще и про «тень», Николай мог уже сам из всего увиденного, по горячим следам, сделать серьезный вывод – «Хирург» не погиб, он здесь.

Погибшим Ширали ошибочно посчитали и на Лубянке, а он жив и здоров, и, видимо, обитает где-то в регионе. Более того, не хочет останавливаться ни перед чем, и готов мстить и дальше.

Каким же станет очередной его шаг? Хорошо еще, что прошедшее мероприятие в детском доме обошлось без ЧП.

…Но буквально после возвращения, поздним вечером в квартиру Большакову позвонил директор детдома Андрей Турбин. Услышав знакомый голос, Николай решил, что он интересуется как офицер добрался домой, и, пользуясь случаем, еще раз поблагодарил педагога за заботу о его младшем брате.

– Николай, – голос директора был полон печали, – я с неприятным сообщением. Сегодня днем, после твоего отъезда произошло ЧП, точнее несчастный случай. Упал с лестницы и разбился насмерть наш уважаемый ветеран, бывший директор Григорий Петрович Беленький. Видимо ему стало плохо, и он не сумел удержать равновесие. Ходил ведь с палочкой… Кто бы мог подумать. Прими наши соболезнования, я знаю, он был для тебя как отец…

Большаков, просто убитый услышанным, стоял, все еще по инерции держа в руках телефонную трубку. Там, далеко, в детдоме в окрестностях Орехово-Зуева уже окончили разговор и, только короткие гудки отбоя гулко звучали в притихшем коридоре.

Как Николай и предполагал, «Хирург» мстил, убивая, как он и обещал, близких Большакову людей. При этом оставаясь сам в …тени.

Генерал-лейтенант Александр Миловидов, как и обещал, вскоре ознакомил Николая с уже принятым «закрытым» распоряжением Совета безопасности страны. Этим документом предлагалось создать с «нуля» специальное подразделение, официальным названием которого было – «Межведомственный антитеррористический центр».

Подразумевалось собрать в единый кулак этого элитного спецподразделения офицеров всех силовых министерств, которое смогло, не соревнуясь с «Альфой», «Вымпелом» или «ОМОНом», выполнять специально поставленные руководством страны задачи по борьбе с любыми видами преступности на территории Российской Федерации. Создание такого «негласного» подразделения позволяло выполнять большое количество нестандартных спецопераций. Пока ему предстояла задача номер один – вытаскивать из «кавказского плена» оказавшихся там офицеров, солдат, гражданских. Новому руководителю этого спецназа, фамилия которого нигде не была указана в документе, давались практически безграничные полномочия. При этом было не совсем понятно: сделано это было умышленно или случайно?

Согласно же предписанию, выданному Николаю генералом Миловидовым, он имел право осуществлять отбор в это подразделение военнослужащих из любых силовых министерств и ведомств. Этот документ, подписанным самим Президентом России, как Верховным Главнокомандующим, позволял майору Большакову пользоваться неограниченными полномочиями и забирать к себе любых офицеров из любых точек страны.

В кабинете на Лубянке, специально выделенным ему для работы, Николай рисовал «портянку» новой структуры. Конечно же, костяк должны составить те люди, которым он доверяет.

Первым делом он подумал о Володе Беликове, своем «ангеле-хранителе», бывшем душанбинском милиционере. Большаков сделал запрос в Тверь, и, получив подтверждение, сразу же выехал туда.

Кадровики российского МВД, совместно со своими коллегами из Таджикистана, смогли для Николая представить лишь небольшую куцую справку на Беликова.

Из оперативной справки на капитана милиции в отставке Владимира Семеновича БЕЛИКОВА:

«Родился в семье инжнера-нефтяника в окрестностях Грозного, потом отца с семьей перевели в Сумгаит, где он и окончил десять классов. Потом учеба во Львовском пожарно-техническом училище МВД, возвращение в Азербайджан. А после «кровавых событий 1988 года» в городе, он возвращается с родителями опять в Грозный и устраивается в местную пожарную охрану. Служит в небольшой пожарной части при местном аэропорту.

В 1990 году, после смерти родителей, женится на медицинской сестре Гульнаре Джураевой и переезжает в небольшой аул, недалеко от Душанбе, на ее родину.

В 1991 году становится оперуполномоченный уголовного розыска ГУВД по наркопреступности. Раскрывает несколько громких дел.

Весной 1992 года досрочно получает погоны «капитана милиции». А через неделю, боевики полевого командира по кличке «Хирург», не зная, что главу семьи вызвали на службу, проникают к нему в дом и убивают его жену, двухлетнего сына и шестимесячную дочку.

Но боевой офицер остается в строю. Но летом 1993 года он, выехав по очередному сигналу, попадает в засаду боевиков. Его пытают, готовя к расстрелу. Но только лишь оперативно прибывшее подкрепление спасает ему жизнь. После излечения в госпитале, Беликов увольняется и подальше от всех войн уезжает подальше от всех войн в российский город Тверь (бывший Калинин), где ныне занимается фермерством».

После развала СССР многие документы на него безвозвратно потеряны. Хотя, и этого вполне хватило на то, чтобы узнать, как нелегко пришлось молодому офицеру.

Задумавшись, Большаков даже и не заметил, как за окнами электрички пролетели знакомые картинки Московского моря. Ну вот, скоро и Тверь. Николай очень любил этот старый, уютный, зеленый город, с присущей только ему – царственной медлительностью. Удивительные старинные дома, памятники – все говорило том, что здесь нельзя бежать, необходимо медленно идти и любоваться все этой красотою, дышать полной грудью, очаровываясь грацией и архитектурой древней и знатной столицы, родиной самого Афанасия Никитина. «Здесь не только работают, как в Москве, – как бы говорила Тверь. – Здесь еще умеют ценить уют и отдых».

Выйдя из вагона, он быстро размял затекшие от дальней поездки ноги, и быстрым шагом направился к подземному переходу, выводящему прямо к вокзальной площади. Оттуда на звенящем трамвае к центру города к Драмтеатру, Цирку, гостинце «Центральная». Отлично обустроившись в своем небольшом одноместном номере, Большаков еще раз просмотрел все документы и вышел в город.

Володю Беликова на местном городском рынке Большаков увидел сразу. Его «ангел-хранитель» в белоснежном халате стоял за стойкой отдела, предлагая покупателям свое молоко и сметану.

Увидев Николая, Беликов, улыбнулся, совсем театрально протер пальцами глаза, и, бросив на произвол судьбы всю свою молочную продукцию, поспешил от прилавка к подходящему Большакову.

– Вот уж кого не ожидал тут увидеть, – Беликов по-братски обнял старого друга. – Какими судьбами? Не поверю, если скажешь, что за сметаной…

– Да вот, решил посетить свою Альма-матер, – улыбнулся Николай. – Но там сейчас никого нет – кто в лагерях, кто на каникулах. Все преподаватели в отпуске. И тут вспомнил о тебе. Дай, думаю, увижу…

– Ну, у меня все высший класс, – ответил не без ехидства Владимир. – Перед тобою сейчас, можно сказать, перспективный представитель «торгашей-середнячков» из зарождающегося нового класса «перекупщиков-спекулянтов».

И завершил уже очень серьезно:

– Не могу больше на людском горе наживаться. Здесь все, что у фермеров покупают за копейки, нам дают продавать за большие деньги. Причем официально, на законных основаниях. Не поверишь, даже пожалел, что ушел из «ментуры»…

– Ты когда завершаешь тут свою работу? – в свою очередь поинтересовался Большаков. – Есть разговор.

Беликов подошел к соседу-продавцу, что-то сказал, и поставил ему в ноги два своих ведра – со сметаной и творогом. Затем снял халат, бросил его на скамью, и повернулся к Николаю: – Все, готов к подвигам!

Они сидели в ресторане на первом этаже гостиницы «Центральная» и разговаривали. Володя мало ел, лениво ковыряя вилкой в середине тарелки салата. Он приехал с юга сюда в надежде обрести какую-то стабильность. Вместо этого, увидел, что все еще намного хуже. Безнадега…

– Ты сказал, что еще хочешь послужить, – начал издалека Большаков. – Это так? Ради красного словца, или действительно готов?

– Любопытство – это грех, – вдруг рассмеялся собеседник. – Конечно хочу. Понял, что «гражданка» – не мое! Но два раза в одну и ту же реку войти нельзя! – Он откинулся на спинку стула. – Это еще один великий философ сказал!

– Да это и не нужно, – улыбнулся Большаков. – Я тебе предлагаю возвратиться не в милицию, а ко мне в отряд. Такое подразделение, которое будет заниматься антитеррором. И стать офицером нашей команды.

– А как же вся эта волокита с документами? – удивленно переспросил Владимир. – В Душанбе наш отдел кадров УВД сожгли во время гражданской войны, потом кое-что сумели правда восстановить. Но как восстановить документы по Сумгаиту, Грозному? Да и у меня всего лишь милицейское звание…

– Знаешь, обойдемся без формальностей, – подвел итог разговора Большаков. – Я обязан тебе жизнью, и думаю что все эти бумажные коллизии разрулю. А что касается званий – они у нас остаются свои. Ну, в крайнем случае, до особого распоряжения.

На следующее утро, капитан милиции Владимир Беликов стоял на пороге его гостиничного номера в отутюженной, правда еще советской форме, с гербом СССР на петлицах. Он, как бы оправдывающее посмотрел на Николая, и по-мальчишески честно произнес:

– У нас другой формы после распада страны не выдавали. А на каждый день была армейская полевая с нашим шевроном. Так что с претензиями не ко мне.

– Значит, тебе выделю новую форму, – улыбнулся Николай. – А пока иди, собирай вещи. Здесь появишься, увы, не скоро. Сбор тут, сегодня, в два часа дня. У нас впереди много работы, придется еще полстраны проехать.

– Да я и так всегда на чемоданах, – быстро ответил Владимир. – Так что нам собираться, только фуражку надеть…

Итак, согласно ранее намеченному плану, майору Большакову предстояло осуществить еще набор специалистов в новую структуру из числа десантников, морской пехоты, из внутренних и пограничных войск, сотрудников госбезопасности и милиции. Недаром на эмблеме новой структуры красовался щит с тремя мечами, олицетворяющие Министерство обороны, МВД и ФСБ.

Воодушевленный первой удачей, с удостоверением проверяющего из Главной военной инспекции Совета безопасности Российской Федерации, он отправился в Омск. К своему давнему однокурснику по суворовскому – гвардии капитану Юрию Максимову. Он – офицер – «афганец», ныне командир роты в Омском учебном центре ВДВ.

Встречал «москвичей» высокий, крепкий светловолосый начальник центра. В полевой форме он был внешне чем-то похож на киношного героя Шварцнегера. Если не считать голубую тельняшку и берет, которые очень шли в тон к его таким же бирюзовым глазам. Плюс полковничьи звезды на погонах и внушительная орденская колодка боевых, а не юбилейных наград.

Избалованный приездами проверяющих, полковник с удивлением и уважением впервые смотрел на молодого майора-пограничника. На небольшой колодке которого выделялись три боевых ордена и две – красной и желтой – полоски ранения.

В огромных ладонях десантника командировочное предписание Николая выглядело лишь крохотной бумажкой.

– Да, – подумал в эту минуту Большаков, – видимо не зря за глаза представителей этого рода войск называют «Грифонами» – большими крылатыми чудовищами, которых на картинах изображали с орлиной головой и туловищем льва. Еще древние греки называли их «охранниками Зевса», хранящими сокровища в государстве гипербореев. Вот и сейчас, этот элитный род войск стал опорой государства.

Хотя в последнее время эти войска постоянно лихорадит – то Президент Борис Ельцин принял решение их сократить и передать в Сухопутные войска, то бывший десантник, а ныне министр обороны генерал армии Павел Грачев принимает решение – оставить все как было, и даже их усилить.

Но с заключением летнего Хасавюртовского соглашения, никто не знает, что будет с войсками в дальнейшем. Как дальше пойдет карьера набирающего силу генерала Лебедя…

«Проверяющему» майору из Москвы Большакову показывают как подготовлены десантники к выпуску из учебного центра, отправив его на полигон в пригороде.

– Так вы хотите увидеть капитана Максимова, – полковник вышел из командирского «УАЗика» и, закрыв глаза от солнца ладонью руки, показал на точку высоко в небе. – Сейчас появится. Прыгает его рота.

Словно по невидимой команде начальника центра, из высоколетящего самолета один за другим стали выпрыгивать десантники. И спустя минуту все небо было усеяно белыми куполами их парашютов.

– Молодцы, – улыбнулся полковник, но потом, что-то увидев в небе, изменился в лице и громко крикнул стоящему чуть в стороне связисту: – Срочно «скорую». Нештатная ситуация.

Только теперь Николай увидел, что у одного из солдат стал «гаснуть» купол парашюта. Но в следующее мгновение погибавшего десантника кто-то схватил сзади, быстро перерезал стропы неисправного солдатского парашюта, и открыл свой запасной. Это был Максимов. Действовал он быстро, хладнокровно, рискуя жизнью…

Когда командирский «УАЗ» и две медицинские «таблетки» прибыли на место приземления «тандема» – молодой солдат и его спаситель уже складывали остатки парашютов. Увидев живых подчиненных, полковник вытер пот со лба, и, приняв доклад Максимова о нештатной ситуации в небе, отведя его в сторонку, громко высказал ротному непечатными словами все то, что он о нем и его подчиненном думал. Правда не забыв, по окончанию монолога, все же тайно пожать капитану руку и кратко сказать «Спасибо!».

Собравшимся здесь же многочисленным зевакам из других подразделений центра, а также другим проверяющим офицерам из военного округа объясняют, что это одно из плановых упражнений. Якобы прошло плановое занятие по действиям десантников в экстремальной ситуации.

Однако, завистники перспективного офицера Максимова, которого должны вскоре назначить начальником штаба батальона, пытаются сразу же сообщить в Москву о произошедшем ЧП, и сделать командира роты «крайним» в этом деле.

Но только лишь врученное предписание Большаковым начальнику центра об откомандировании Максимова в распоряжение министра обороны РФ закрывает все разговоры на эту тему.

А тогда на поле, капитан Максимов даже не поверил своим глазам, увидев рядом со взбешенным начцентра, своего однокурсника по суворовскому училищу пограничного майора Большакова.

– Какими судьбам? – Юрий крепко обнял Николая. – Не знал, что у нас тут граница…

– К тебе, Юра, по неотложному делу, – улыбнулся Большаков. – Собираю вот по «сусекам» кадры для нового спецподразделения. Наверное, устал ты тут «отдыхать»? Может хочешь опять почувствовать адреналин, опять оказаться в центре боевых действий, как некогда – «за речкой»?

– Но у меня тут служба, личный состав…, – начал было Максимов. – Может быть даже… уголовное дело по итогам сегодняшних прыжков…

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


КУПИТЬ КНИГУ