Валерий Семисалов
ДеньГа. Человек в море людей. Часть 3. Истинник


Моим терпеливым музам – Надежде, Людмиле, Наталье – посвящаю



Книга, которую вы держите в руках, вполне могла быть основана на реальных

событиях, если б таковые предшествовали созданию данного сюжета и коллизий, его питающих. Хотя я и не могу гарантировать, что где-нибудь описываемые события вовсе не происходили – ни до, ни после, ни в самый момент создания сего текста. Всё могло быть. И всё может быть. А иначе зачем было затевать писанину? И тем не менее вынужден предупредить: история вымышлена от начала и до конца, а все совпадения и созвучия – в событиях, лицах, именах и названиях – являются именно что совпадением. Совершенно, ну то есть абсолютно случайным.

В.Л.Семисалов.



Вступление третье – Мечтательное

И неужели ж путь парусника

никогда не пересечётся с маршрутом

гондолы-таксомотора?

А так бы хотелось услышать скрежет сминаемого

гондольего корпуса и плюнуть в постылые гляделки

цикающего гондольеро…

«Парус! Порвали парус!

Каюсь!

Каюсь!

Каюсь!»



Что у других смутное предание, то здесь

современность, чистейшая действительность.

Здесь ещё возможен золотой век.

(И.А.Гончаров. «Фрегат «Паллада»)



И деревья, растущие здесь,

Растут из древних корней.

(Борис Гребенщиков. «Яблочные дни»,

альбом «Десять стрел»)

Век XXI, десятые

Рокировка

36 руб. 10 коп. Смокинг и сигара в зубах

Пункт назначения или следующая глава?

(Артуро-Перес-Реверте. «Клуб Дюма,

или Тень Ришелье»)



Самолёт, эта чёртова гудящая сигара, набитая вместо табака людьми, пробудил во мне основательно забытое ощущение возврата в детство. А почему сигара? – спросил я себя. Ах, да… На посадочном контроле так усердно трясли багаж пассажиров, что нанесли мне страшный урон, распотрошив одну из дорогущих кубинских сигар, что лежали себе и никого не трогали в фирменном деревянном ящичке. Собирались потрошить и другие, да я чудом уговорил пропустить коробку ещё раз через просвечивающий аппарат. Аппарат засвидетельствовал: дело табак, взрывчатки, увы, нет.

И сигары пустили в сигару самолёта. И даже – о, чудо! – уже второе по счёту – передо мной нашли возможным извиниться, объяснив инцидент тем, что заболела их штатная собака-нюхач, специалист по выявлению взрывчатки. Дурацкое объяснение, точнее – для дураков, уж я-то ещё по рассказам про знаменитого советского пограничника Карацупу с его верным Мухтаром… нет, Мухтар – это который «ко мне», фильм такой, а у Карацупы, кажется, пёс Индус был… да… так вот я знаю, что собаки от табака вообще нюх теряют. На время. Впрочем, я бы и без извинений авиапроверяльщиков простил и понял – ведь это мне лететь на самолёте, а не аэропортовским стражам. В случае чего их бы строгачом наказали, ну, в крайнем случае – уволили с работы, а вот нас бы, самолётных узников, уволили из жизни. Так что – ерунда какая, сигара. Пусть даже и кубинская. Вручу Володьке Вернигоре девять вместо десятка – эка беда. Здоровее будет.

Кстати о здоровье говоря, я совсем не был уверен, что он по-прежнему курит. И всё так же, как четверть века назад, пижонит с этой, на мой взгляд, стопроцентной отравой. Ну да как получится, так получится. Если и бросил, так хоть щедрость намерения оценит. В крайнем случае – передарит кому-нибудь.

Вот так и сидел я в авиакресле, довольный собой, пока не сообразил: какие сигары, дуролом ты дремучий! Ты забыл, куда летишь?! Ты же на пасеку летишь! А пчёлы курево-то – на дух не переносят! Конечно же он бросил! Уж тыщу лет назад, когда в лес свой ушёл – тогда и бросил! Сразу. А зная характер Вернигоры – можно не сомневаться, что сделал он это раз – и навсегда.

Да-а… С промашки начал путешествие. Всё-таки сказывалась погружённость в повесть. Не вынырнул пока из сюжета. Пока не сел в самолёт. И вот – кажется, вынырнул. Потому что – вдруг вспомнил, как садился в тот первый свой аэроплан, который и унёс меня из детства. Как яростно свистящий Соловей-разбойник, на поверку оказавшийся одноглавым Змеем Горынычем…

Самолёт слегка запотряхивало – вошли в зону турбулентности. Словно выстроились рядами каучуковые лежачие полицейские. Тра-та-та… Мы везём с собой кота… Как-то меня встретит родная земля – блудного сукиного сына. Явился, Гойда, не запылился. Не прошло и четверти века… Нет, прошло. Прошмыгнуло-пробежало-пролетело-просвистело. Часы тянутся, дни идут, недели бегут, месяцы пролетают, года… Года вообще непонятно куда деваются. Почему так – чем больше отрезок времени, тем больше у него скорость? Какой-то в этом подвох, потому как нелогично.



Последняя из прочитанных мной – буквально перед отъездом – глав неизданного моего романа называлась «Домой!» И завершалась она тоже самолётом – Табунов улетал прочь из города детства, в котором его, табуновского, дома, как говорят в Одессе, уже «не стояло». Не присутствовало в природе и самой улицы, на которой он стоял, – столь в те его детские времена пустынной, что они с соседскими мальчишами преспокойно гоняли на её асфальтовом поле в футбол и хоккей. Не ощущал он присутствия в своём теперешнем бытии и друзей детства – все как-то вдруг повзрослели, и разлетелись, как бильярдные шары, по своим углам и лузам.

И когда я перечитал написанное мной четверть века тому, тут-то и понял: хочу туда. Не в книгу – в ту жизнь, с которой писалась книга. К тем, с кого писались эти образы. Но не в прошлое, откуда я, подобно (но не равноценно!) Табунову уехал, а – в настоящее. И не в город своего детства – почему-то мне до сих пор хватало того, что я увидел глазами Табунова – мысленно я летел конкретно к Володьке Вернигоре, которого сделал прототипом своего Вальки – лесного отшельника. К тому Володьке, который и вправду ушёл в лес комсомольцем-добровольцем, с поста, который широко открывал ему совсем другие социальные перспективы.

Только вот как я об этом подумал? Хочу туда… Нет… «Хочу» – не точное слово. Возникло вдруг желание? Тоже – не то. Я не захотел, и возникло не желание – возникло состояние, которое сочинители обычно обозначают… Ну, скажем так: «Во мне будто кто-то произнёс: «Ты должен быть там». Чё-О-рт! Опять не то! Внутренним голосом произошедшее я тоже не могу назвать! Всё случилось проще, естественнее: вот торкнулось во мне вдруг что-то, да так необыкновенно ясно торкнулось, конкретно и без вариантов, что я сразу себе и сказал: «Чемодан. Аэропорт. Пасека. Лечу – немедленно! – к Вернигоре». Приподняло меня – и понесло…

Что ж. Будем делать рокировку. Табунов – оттуда. А я – туда. В пространство своего детства. Туда, где и по сю пору живут мои школьные друзья. Точнее, некоторые из моих школьных друзей. Лечу в пункт назначения – Детство… Или как там у одного из моих любимейших писателей: пункт назначения – или следующая глава?



Я откинулся на спинку кресла и, как говаривали когда-то, расслабил члены, благо расстояние между рядами кресел позволяло вытянуть ноги. «Ил-62», это вам не хухры-мухры… И всё же интересно, почему из всех возможных вариантов я купил в подарок Володьке Вернигоре сигары? А, собственно, какие такие возможные варианты? Столько лет прошло, столько воды утекло… Что я помнил такого из его предпочтений? Взрослым-то я его почти, можно сказать, и не знал. А сигары… Вернигора всегда был большим оригиналом. Причём он не корчил из себя ничего – все его нестандартные проявления выходили как-то… Натурально, что ли. «Ну ты, чувак, в натуре!» – одно из самых, пожалуй, ходовых выражений, бытовавших среди мальчишек моего поколения.

Вот и на выпускной вечер Вернигора заявился, мягко говоря, не как все: в строгом чёрном костюме, с блестящими отворотами на пиджаке и такими же лампасами на брюках, с ослепительно белым платочком, торчащим из нагрудного кармашка, и в такой же белой, совершенно умопомрачительной сорочке со стоячим воротником, кончики которого были загнуты в надменно торчащие треугольники (лишь много позднее узнал я, что такой костюм носит название смокинга).

Сказать, что наряд вызвал фурор у публики – жителей маленького, выражаясь по-старинному, заштатного городишки – значило не сказать ничего. Но когда к середине вечера ошеломление пошло на убыль – публику тряхнуло во второй раз. Директор школы – тот вообще впал в ступор. Представьте себе мизансцену: он, директор то есть, подходит к группе выпускников и выпускниц, среди которых возвышался (рост метр девяноста) и выделялся (смокинг! платочек! воротничок!) наш Вернигора, начинает им что-то подходящее случаю говорить – и вдруг Володька достаёт из внутреннего кармана какую-то красную то ли трубочку, то ли футлярчик, отвинчивает пробку и достаёт оттуда… огромную тёмно-коричневую сигару. Откусывает какой-то маленькой сверкающей штучкой (гильотинкой, как я потом узнал) кончик этой империалистической штуки, вставляет её себе в рот и начинает скалить зубы. Вчерашний комсорг школы, золотой медалист, победитель всяческих предметных олимпиад и лучший спортсмен школы – стоял перед набольшим начальником хоть и среднего, но всё ж таки советского социалистического учебного заведения и весело скалил зубы с зажатым в них символом буржуазной тлетворной жизни!..

Вот почему я вёз Вернигоре сигары. Чертовски дорогой, между прочим, подарок. Особенно если учесть, что с некоторых пор я живу и дела делаю исключительно в долг. Надеюсь, он по достоинству оценит мой гостинец, даже если давно бросил курить. И даже если давно забыл как эпатировать публику.

Так из буржуазного символа сигара вдруг выросла в символ того, за чем я пустился сегодня вдогон.



…Вот только бы знать: а с какой такой целью пустился я сегодня вдогон за тем, чего уже не догнать – никому, никогда? Или всё же есть шанс?

В то время я не догадывался, что,

ища одно, мы неизменно обретаем и другое.

(Грегори Дэвид Робертс. «Тень горы»)



Мне было интересно… Нет, опять не так. Что-то у меня с точностью формулировок нарушилось. Пожалуй, вот так: меня чрезвычайно волновал один важный, прямо-таки животрепещущий вопрос. А именно: спустя столько лет изменилось ли что-то в местной транспортной системе? Неужто сызнова придётся бежать от электрички до станционной будки, где продавали билеты на автобус? И потом битый (буквально!) час трястись в раздолбанном ПАЗике по убитой лесной дороге? Живо представив свой давний забег, описанный потом в книге, я даже поёжился. Не дай Бог. Бегун из меня уже не тот, да и… стыдно это. Бегать взапуски со стариками и старухами. Ладно, сказал я себе, будь что будет, на месте разберёмся.

Ожидаемого – уф-ф! – Бог не дал. Всё ж таки жизнь текла, и с её течением даже в сии глухие места придрейфовали кое-какие изменения. Ещё из окна тормознувшей электрички я увидел вместо унылой дощатой станционной будки – весёленькое жёлтое строение в два кирпичных этажа. С башенкой на крыше. И каким-то чудным, видимо – фирменным флажком над башенкой. А перед зданьицем, на асфальтированной (!) площадке – рядок аккуратных маршруток, причём – исключительно газелей. Несколько в отдалении стоял серебристый, внушительного размера джип – судя по характерному профилю, это был никто иной как «УАЗ-Патриот».

Я облегчённо вздохнул и – редкий случай в моей жизненной практике – помянул добрым словом цивилизацию. Надо же, и сюда дошла.

Двери электрички с характерным шумом разъехались, и я в потоке попутчиков ступил на перрон. Никакого ажиотажа не наблюдалось. Никто никуда не бежал. Никто никого не старался обогнать. Никто не пыхтел, не ругался. Удивительное дело – народ шёл чинно-блинно. Катили себе преспокойненько свои тележки-сумки. Тащили ручную поклажу. Оживлённо переговаривались и даже – слышался смех. Чудеса да и только!

Подойдя к кирпичному зданьицу, я начал искать кассу, а мне тут же подсказывают: «обилечивают» сами водители, прямо в маршрутке. Но только я двинулся в сторону микроавтобусов, как ожил в кармане мой телефон:– «Егор Ростиславович Гойда?» – «Да…» – «Здравствуйте. Меня прислали за вами. Я жду у машины – внедорожник видите? «Патриот»? – «Вижу…» –«Добро пожаловать на посадку!»

Совсем растерявшись, я направился к джипу, от которого мне навстречу уже спешил мужик. Незнакомец был экипирован в добротный коричневый комплект, состоящий из вязаной шапки с какой-то эмблемкой, тёплой рабочей куртки и явно утеплённых штанов. Я мельком заметил эту униформу ещё раньше, на большинстве водителей маршруток, которые группой стояли возле своих машин и по неискоренимой шофёрской привычке крутили на указательных пальцах ключи.

– Ещё раз здравствуйте, – как-то особенно приветливо улыбнулся подоспевший ко мне мужик. – Я Пётр. Меня Ладимир Родионыч за вами направил.

– Кто? – удивился я.

– Вернигора. Давайте вашу поклажу. Давайте-давайте!

Мне послышалось, или он действительно сказал Ладимир? И потом, встречу я вроде не заказывал…

Уже сидя в «Патриоте», я, наконец, сообразил: Володька вычислил мой приезд, ориентируясь лишь на дату и время вылета самолёта. Когда меня приподняло и понесло в край детства, я, пошуровав в интернете, довольно быстро нашёл контакты своего друга и связался с ним. Володька жутко обрадовался («Конечно, приезжай! Ты ещё спрашиваешь, бродяга! Когда сможешь вылететь? Всё! Замётано! Ждём!»)

И вот я сидел в «Патриоте», любезно поданном мне почти что к самому трапу электрички – ничего не скажешь, патриотическая встреча. И вообще… Приятно. Столько лет прошло, а меня помнят… Встречают, как дорогого гостя.

Машина, ровно, мощно и в то же время как-то деликатно работая движком, мягко несла нас по дороге, которая когда-то вынула из меня всю душу. Вот и мосток проехали, перед которым книжный прототип раздолбанного ПАЗика высаживал пассажиров, чтобы не завалить дряхлую конструкцию и самому не завалиться. Я порадовался: мост был совсем другой – новый, бетонный.

Сидя на переднем пассажирском кресле, я с возвышенности – «Патриот» высокая машина – обозревал окрестности. И – не узнавал их. Напрочь не узнавал!

В моей памяти вся эта местность числилась по ведомству «Верх безхозяйственности и наглого попрания природы людьми» – лес ещё в те, советские времена, буквально растерзали промышленной порубкой. Леспромхозовцы прошли здесь, как Мамай, как половцы с гуннами, готами и всеми остальными завоевателями вместе взятыми. Астафьев когда-то назвал подобных деятелей архаровцами, и я часто использовал это слово в своей и профессиональной, и частной жизни, дававших для этого немало поводов. И что же я вижу? Вместо чахлых уцелевших деревьев, пней, гор полусгнивших веток и толстого слоя опилок, устилавших землю, – на месте расхристанного, испохабленного русского леса поднялся молодняк – сосны и ели пониже и пожиже, берёзки – повыше и пораскидистей. Судя по росту, деревья были разного возраста, встречались и сущие детки, особенно много средь них виднелось сосёнок. Экие лапушки…

В убегавшем назад ландшафте и теперь чувствовалась рука человека – но это были совсем другие руки совсем других человеков.

Водитель, заметивший моё изумление, сказал:

– Удивляетесь, Егор Ростиславович? Мы сами удивляемся.

Я расслышал в голосе его нотки гордости.

– Это всё наш батька-Вернигора. Если б не он – жили б мы, как прежде – ручками сучили да ножки волочили.

Я промолчал, переваривая услышанное. Потом спросил осторожно:

– Скажите, Пётр… А кто он тут у вас? Я о Вернигоре.

– А вы разве не в курсе? Гм… Кто он у нас… – неожиданно задумался водитель. – Так вот сразу и не скажешь… Если всё перечислять… – И вдруг неожиданно выдал: – Он как Пушкин – наше всё. Да сами скоро узнаете и всё увидите.

Шумахер – распространённая немецкая

фамилия, означает «сапожник». Великое

множество выходцев из сапожных семей

расселилось по всему миру, в совершенстве

овладело великим множеством профессий и

«засветилось» в самых разных ипостасях – от

оберштурмфюрера СС до участника знаменитой

разведывательной сети «Красная капелла».

(Резюме на сооветствующую статью «Википедии»).



Переступив порог дома Вернигоры, я огляделся вокруг и продекламировал:



Жил в разладе с веком,

Прогресс не признавал…



– И только человеком лакея называл, – с лёту подхватил мой школьный друг и засмеялся: – В оригинале не жил, а был, милостивый государь. Запамятовали-с!

И – склонился в шутливом поклоне.

– А вторая промашка, – продолжил он, – что применил сии строки в отношении меня, грешного. Причём – ошибка абсолютная. В чём ты убедишься очень скоро – тотчас же как я покажу тебе дом и всё остальное хозяйство.

Мы внимательно поглядели друг на друга и, неожиданно слаженно обнявшись, рассмеялись. Это была одна из любимых наших забав с Володькой – состязаться в знании литературы. Особенно той, что не преподавали в школе.

– Всё равно молодец, помнишь старину Шумахера, – держа меня за плечи своими лапищами, вглядывался мне прямо в глаза Володька. Его взгляд лучился неподдельной радостью – Ну, а теперь по-настоящему здравствуй, Гойда, блудный ты друг и сукин ты сын.

И мы снова крепко обнялись. Кости мои изумлённо хрустели, а сам я ощущал себя маленьким мальчиком, повисшим в воздухе вследствие попадания в клешни какого-то немыслимого биомеханизма. Высвободившись из чудовищных объятий так замечательно подросшего и богатырски раздавшегося вширь друга детства, я шутливо погрозил ему пальцем.

– Шумахер, – откликнулся вошедший вслед за нами водитель Пётр. – А он что, ещё в коме, кажется?

Мы с улыбкой, понимающе переглянулись.

– Это твой Шумахер в коме, а наш Шумахер – в бозе.

– Да нет, он ещё… Вроде… не того… не почил ещё. Я бы знал. «Формула-1» для шоферов – как космонавтика для лётчиков. Высший пилотаж. Я и соревнованиями интересуюсь, и жизнью пилотов.

– Весьма похвально, друг мой. Но, видишь ли, Пётр, – терпеливо начал Вернигора. – Тут такая тонкость, которую ты, в общем-то, совершенно не обязан знать. Мы вспомнили не о любимом миллионами автоболельщиков Шуми, а о твоём тёзке, Петре Васильевиче Шумахере, совершенно забытом сегодня литераторе, поэтические сатиры которого пользовались в своё время у читающей публики огромным успехом. И которого совершенно обошли вниманием советские литературоЕды. Впрочем, обошли по совершенно понятной – для меня лично – причине. Уж очень часто сатира его нужником попахивала… Есть его, раскладывая по кучкам его творческое наследие, было неэстетично. А тащить его сатиры в школьную программу… м-м… представлялось ещё и негигиеничным. Да, брат Гойда?

– Эт-точно, брат Вернигора… – довольно рассеянно ответствовал я, потому как, скинув обувку и пройдя просторную прихожую, остановился посреди огромного каминного зала. – Вот это да-а!

Важней всего – союз Души

И Дерева.

(Наталья Гаврилова. «Душа деревьев»)



Тут надо сказать, что моё «Вот это да-а!» началось значительно раньше. Но вначале оно звучало как «А эт-т-то ещё что такое…» Это когда мы свернули с шоссе вправо, и не на обычный в такой глухомани просёлок с естественным грунтовым покрытием, а на вполне себе асфальтированную дорогу. Хоть и не такая широкая, как шоссе, она чёрным эбонитовым посохом рассекала надвое сосновый бор и вдруг выскакивала на его опушку. Сосны, ещё недавно тесно подступавшие к обочинам трассы, теперь разбежались далеко по сторонам, открывая поле, на правой стороне которого возвышалась нарядная шеренга домов.

Нет, не шеренга… Бог ты мой, да тут целый посёлок! И какой нарядный! Будто на ожившем детском рисунке, дома все разноцветные – точнее, разноцветными были их стены, а вот крыши у всех как одна сверкали, точно лаковые, одинаково чёрными клетчатыми скатами. Многие здания топырили в небо башенки, островерхие и не очень, и их весёлые, вертикально ориентированные силуэты придавали посёлку какой-то нереальный, киношный, даже мультяшный вид. Это впечатление усиливала длиннющая стена из жёлтого кирпича, которой соединялись усадьбы. А по центру этой стены возвышалась какая-то конструкция, ворота, не ворота… Ну и ну! Как будто сказочная крепостица вдруг выросла посерёдь леса, и, что удивительно, наш «Патриот» явно держал курс прямо на неё. Тут-то я и произнёс:

– А эт-то что ещё такое…

– Как что? – добродушно усмехнулся (мне показалось – даже как-то привычно, чуть ли не покровительственно усмехнулся) водитель. – Так это ж и есть наше раменье. Называется «Раменье Вернигора».

– Раменье? Какое слово красивое… Никогда не слышал.

Так я впервые узнал о существовании личного топонима моего друга детства. Водитель принялся рассказывать мне быль про то, как одна безымянная пасека стала вначале починком, потом деревушкой, а лет через пятнадцать – селом-раменьем. Да каким!

– Неужели всё это поле… сам Вернигора от леса раскорчевал? – не поверил я, всё-таки смутно припоминая, что починок – это когда приходит крестьянин-переселенец в лес, и то ли выжигая его, то ли раскорчёвывая, превращает в пашню. Тут же и избу ставит, постепенно приращивая хозяйство и обрастая сараями-амбарами-хлевами. И начинает жить здесь поживать, да добра тяжёлым трудом наживать. А если место оказывается счастливым да хлебородным, то вслед за перваком родичи с друзьяками постепенно подтягивались. Таким макаром, из починков, большинство деревень на Руси и образовывались, и в сёла вырастали, а из некоторых сёл – и города.

– Нет, к счастью, надрываться не пришлось – тут до Ладимир-Родионыча лесозаготовители поработали. После них колхоз чего-то пытался сеять, потом, в девяностые, когда перестройка разломайкой обернулась, забросили колхознички всё наглухо, а брошенное поле возьми да разнотравьем и зарасти. Да таким, что пчёлам – самое раздолье. Вернигора, когда место это увидал, сначала ульи на сезон привозил, а потом у оставшихся колхозников поле-то и выкупил. Разнотравье, конечно, оставил, а где медоносную траву бурьян да мелколесье начали забивать – почистил да гречиху посеял. Ну, а вскорости и насовсем сюда перебрался. Дом поставил – вначале деревянный, а потом и каменный. Почин, вобщем сделал. А мы уж к его починку прибились. Почитай, каждое лето у нас толока. Была и есть. Да не одна.

– Что у вас? Толо… – не понял я.

– Толока! – с гордостью и значением повторил водитель. – Общее дело значит. Это когда всем вернигорским населением собираемся и в один день кому-нибудь дом ставим. А потом за один стол садимся и гулеваним. Или не слыхали слово такое – толока?

– Так это что… – недоверчиво покрутил я головой. – Все эти дома…

– Да, – подтвердил Пётр. – Все, что видите. В глубине, правда, есть и те, что строители из райцентра приезжали строить. Но это из самых первых. Когда поселян ещё мало было. Недостаточно для полноценной толоки. А теперь у нас и свои умельцы имеются. То есть своя строительная бригада. Всё ж таки теперешние дома – не чета старым избам. Коммуникации всякие… Оборудование инновационное. Без специалистов не обойтись.

Я подивился присутствию в словаре шофёра таких выражений, как «коммуникации», «инновационное оборудование», но, как оказалось, то были сущие цветочки.

Тем временем крепостица быстро приближалась, однако, вопреки ожиданию, сокращение расстояния отнюдь не снимало очарование сказочности. Глаз ухватывал всё больше деталей декора, разнообразие оконных наличников, ажурность наверший дымовых труб, причудливость оград. Но вся открывавшаяся красота сего необычного населённого пункта не заслоняла во мне ощущения чего-то ещё более главного. А! Вот теперь – дошло. Ощущение крепости – не уходило! Дома располагались каким-то таким особенным образом, что создавали иллюзию… как это у военных? эшелонированного фронта. Или это не было иллюзией? На ум полезли, словно казаки-пластуны, слова откуда-то из глубокой истории: бастион, редут, форпост. Что за чертовщина?

Я без устали вертел головой то вправо, то влево, а когда вернулся взглядом на дорогу…. Увидел, что въезд в посёлок, или, как отрекомендовал водитель, в раменье пролегал как раз через конструкцию, в которой издали мне почудились крепостные ворота. Но нет, ворот я не увидел – увидел только арку. Две круглые коричнево-жёлто-кирпичные башни метров по десять высотой с узкими, точно бойницы, окнами, соединялись меж собой бетонным зубчатым пролётом. Точно кусок крепостной стены, соединявший… ну да, будто две маячных башни соединявший. На пролёте большими красными буквами значилось: Раменье Вернигора. Ну ни-че-го себе!

Прошли через тёмный директорский кабинет.

В нём было широкое цельного стекла окно

во всю стену, возвышавшееся над оврагом.

Из окна… открывался вид на далёкое заовражье.

(Борис Пастернак. «Доктор Живаго»)



… И вот я стоял в большом, метров пятьдесят, не меньше, зале, и с восторгом осваивался в его неожиданном пространстве. Прямо передо мной высились и ширились три большущих окна – от пола и почти до потолка. В архитектуре, кажется, их называют французскими. Но пейзаж они демонстрировали фантастически русский – триптихом глядела мне прямо в глаза заснеженная огромная даль, уходящая вниз зимним лесом, и вверх – бело-голубым небом. Дом оказался поставленным почти что на самом краю глубокого обширного оврага, дом Вернигоры будто парил над заснеженным простором, уходящим далеко-далеко, широко-широко…



Позднее, когда я возьмусь за эту книгу, и в один из нелучших своих часов примутся одолевать меня сомнения, что это кому-то надо, – в такой вот миг слабости Боги, видимо, сжалились надо мной и направили мою руку к полке с книгами, и вытащил я – как мне казалось, случайно – из плотно стоящего ряда роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Открыв наугад страницу, я с изумлением прочитал то, что тут же и выведу в качестве эпиграфа к этой главке. Не поленитесь, поднимите свой взгляд чуть выше по странице!

А вытащу «Живаго» я, между прочим, уже после написанных начальных строк о вернигорском заовражье! Ну и скажите мне: коли это был не Знак, то что же тогда вообще можно называть Знаками?



…Я не сразу оторвался от ошеломляюще земной и одновременно космической картины вернигорского заовражья с его ранне-зимней чёрно-белой графикой. А когда оторвался, справа от себя увидел монументальный, сложенный из грубо отёсанного камня, камин. Не знаю, как быка, но барана в нём при желании вполне можно зажарить. На вертеле. Перед камином стоял большой угловой диван – не диван, целый диванище. Слева от камина, в нише стены – висел гобелен с красавцем-петухом посредине, а вокруг петуха – стилизованные цветы, трава-мурава. Приглядевшись, я понял, что гобелен исполнял роль занавеса для большого плоского экрана телевизора.

Продолжив осмотр, я увидел, что половина зала устроена «в два света». Противоположная от очага стена возвышалась метров на шесть-семь, и если переместиться к ней и встать спиной, то вверху открывался вид на внутренний – от стены до стены – балкон. Его ограждала простая – в клетку – кованая решётка с деревянными перилами, а вдоль стены стояли открытые шкафы с книгами.

Внутренний балкон служил переходом к стеклянной двери с двумя окнами по сторонам, за которым виднелся балкон внешний, выходящий на овраг.

С высоченного, скошенного по-мансардному, потолка, на цепи, свисала грубо-ажурная люстра – опять же кованая, с лампами-свечками. Под люстрой стоял просторный (человек на двадцать, не меньше) стол, под белоснежной скатертью с рядами приборов. Невдалеке, у внутренней стены – мерцало чёрным лаком пианино. На стенах – картины. Мощные деревянные балки – потолочные и вертикальные – завершали явно замковый интерьер дома Вернигоры…

Я зачарованно перемещался из одной точки зала в другую, меняя ракурсы, угол зрения. Наконец, покачав головой, я обернулся в сторону прихожей и – сквозь большую арку увидел ведущую и вверх, и вниз лестницу. Я – обмер: она была очень похожа на ту, что сделал я сам для своего дома. Наличествовал тот же самый принцип – не губить живую линию дерева. Не кромить доски. И перила – всё та же причудливая линия, с извивами, впадинами, сучками. Общая конструкция лестницы, не зашитая снизу, чётко, графически смотрелась всеми своими деталями на фоне высокого арочного окна, сквозь витражи которого лился яркий солнечный свет…

– Слушай, Вовка, – растерянно обернулся я к Вернигоре, который всё это время молча стоял в сторонке и с нескрываемым удовольствием наблюдал за мной. – Лестница – прямо как у меня…Только пошире моей. И помассивней – доски у тебя потолще. У меня – шестидесятка, а у тебя… все семьдесят, похоже?

– Восемьдесят миллиметров. Сначала хотел девяносто сделать – ну, ты знаешь, как я к девятке отношусь. Но потом сообразил, что надо именно восемьдесят. Восьмёрка – знак безконечности. Как символ вечного движения Жизни. По реинкарнационной лестнице.

– Ты… тоже?.. – широко открытыми глазами я смотрел на своего друга детства, с которым не виделся больше четверти века. – Веришь в реинкарнации души?

– Что значит – тоже? Ага… это значит, что и ты – тоже?.. – в свою очередь изумился Вернигора, но тут же рассмеялся и радостно сгрёб меня в охапку. – Ну, кто из нас «тоже», а кто к правде пришёл первым – это мы разберёмся. Позже. А теперь давай в баню – с утра протоплена, баенник заждался… Пошли, провожу. Смоешь дорожную грязь, отдохнёшь чуток с дороги, а потом и за стол. Мои хозяюшки с раннего утра на кухне топчутся.

– Хозяюшки?.. Жена с дочкой, что ли? Или с невесткой?

– Нет, Гойда, хозяюшки – это мои лады.

– ?!

– Ну, жёны, по-вашему.

– По-нашему? – изумился я. – А у тебя тут что – как-то по-другому, «по-вашему»? Да уж не в секту ли я попал?

Я засмеялся, но смешок мой вышел каким-то деревянным, и по спине будто зубчатым массажёром пробежались. Не терплю сектантов.

– Скажешь тоже – секта! – рассмеялся теперь уже Вернигора. – Ха! давно в мой адрес таких… терминов не звучало. Во всей округе к нашему укладу жизни все уж давно привыкли, даже чиновники. Воспринимают как должное.

Он посмотрел на меня очень внимательно и потрепал по плечу.

– Успокойся, старина – просто под семьёй мы понимаем нечто другое, чем в том социуме, что наше село окружает и из которого ты только что телепортировался. Мы живём традиционной славянской семьёй, что существовала до охристианивания Руси. И ещё потом долго существовала, пока не прихлопнули окончательно.

Видя мою растерянность, Вернигора покрутил головой и посетовал:

– Экие вы дикие из городов своих приезжаете… Приходится на ваш пластиковый язык переходить. Ну, что такое шведская семья ты знаешь?

– Шведская? Не то чтобы знаю… Ну, слышал… читал…

– Ну а у нас – русская семья. Один муж и две жены. Можно и больше, но это уж как сложится. И как потянешь, у Виктора Третьякова насчёт этого песня хорошая есть. Слышал?

– Конечно. Подожди… – я напряг память и пропел: «Там все женщины – только честные, ну а жён может быть – сколько справишься». Кажется, «Экскурсия» называется. В рай. На который поглядишь – и удавишься.

– Ну да, концовка у него подкачала… Не туда экскурсию, видно, организовали. Лирический-то герой этой песни в ад собрался добровольцем, уж и удавочку сплёл, а ангел его раем решил отвлечь. А кто рождён для ада, тому рай – как в стакане родниковая вода вместо водки. Так о чём мы, запамятовал? А, что лады у меня – две.

– Так… – смущённо крякнул я. – Значит, говоришь, обе-две – твои. Живёте вместе… Ну, Вовка – ты даёшь! Каким ты был – таким остался. Не можешь жить, как все. С самого приезда как начал я удивляться, так и не перестаю. Чувствую, что это надолго. Да?

– Да, – как-то буднично, по-простому согласился он. – Как говорилось в нашем с тобой пионэрском детстве – «Будь готов!»

– А где они? – с опаской поинтересовался я (хотелось как-то привыкнуть к необычности положения). – Лады твои… И детишки…

– Они все на кухне сейчас, жарят-парят-кашеварят. Застолье готовят.

Вернигора смотрел на меня с понимающей улыбкой. Потом хлопнул меня по плечу – я чуть не присел – и резюмировал: – Ладно, не перенапрягай голову. Тем более с дороги устал, реакции заторможены. Потом расскажу обо всём подробно, как я до жизни такой дошёл. С семьёй тоже после бани буду знакомить… Я специально распорядился, чтоб без пышной встречи. Чтоб ты пообвык. А то некоторые тут до тебя дар речи теряли… И моих в смущение вводили. Да, попросить тебя хочу. Ты не зови меня, пожалуйста, Вовкой. Вовка-морковка… – Он засмеялся. – Я давно уж для всех, и для себя в первую голову, Ладимир.

– Владимир? – переспросил я.

– Нет, Ладимир. Без начального «в». Не владеющий миром, а – ладящий мир. Чтобы покороче – можешь Ладом называть. Договорились?

– О! Спрашиваешь! Ладимир… – я попробовал на язык это древнерусское, или, скорее, древнеславянское имя, до сих пор встречавшееся мне только в былинах да памятниках словесности. – Имена… Я по ним, знаешь, какой спец! Мы с тобой обязательно поговорим об этом, хорошо? Ладимир…

– Хорошо, брат. Обязательно. Ну, айда, Гойда, в баню?

Если разобраться, человеческая история

за последние десять тысяч лет есть не что

иное как непрерывный пересмотр результатов

приватизации.

(Виктор Пелевин. «Священная книга оборотня»)



…Гости, которых Вершигора позвал на праздничный ужин в честь моего приезда, уже разошлись. Собралось их человек десять, да домашних пятеро – две лады, сам Ладимир и двое ребятишек. По одному от каждой, если я правильно понял. Посидели хорошо – дружно, вкусно, весело, в меру шумно.

Среди гостей оказались ещё пятеро моих одноклассников – они все трудились в компаниях Вернигоры, и жили тут же, в раменье. Мне потом рассказали, что Ладимир, вообще-то, многим из их класса предлагал войти в общее дело, многие званые и попробовали, но в избранных удержались только эти пятеро, да Кондраков, отсутствовавший на вечеринке по случаю моего приезда. Кондраков! – завопил я радостно. – И Корней с вами! Здорово!

Ещё бы я не завопил – это ведь был ещё один мой друг, кстати, послуживший мне прототипом Олежки Одинцова. А где наш черноусый Найдёнов? То есть – Сиротин, конечно, Найдёновым он у меня в романе стал. Что? Погиб?! Как погиб? Когда? В девяностые, ответили мне. Когда страну дербанить стали, одним из первых под прихватизацию попал завод, где наш Сиротин из рабочих в председатели профкома вышел. Ну, ты же знаешь Сиротина – характер! Пытался всё по-справедливости сделать, ну, бандиты его и… С мотоцикла расстреляли. Убийц и заказчика так и не нашли…

Жену, то есть вдову его и двоих детей Вернигора в раменье поселил, дом им построили, жена – да вон она, справа, напротив самовара сидит! – в детсадике нашем трудится, воспитательницей. А деткам всем миром образование дали, теперь тоже в раменье трудятся, дочка – учительницей в вернигорской школе, сын – на врача выучился, теперь в нашем «Медовом спасе» отделением заведует. Что за «Медовый спас»? Да санаторий, где мёдом лечат. Ну, это тебе лучше у Ладимир-Родионыча спросить, лучше его никто о нём не расскажет…

Тут Вернигора со своими красавицами (хозяин дома возвышался, как полагается, во главе стола, лады его – одна одесную, другая ошую, то бишь справа-слева) – завели дружно песню. Признаться, я и не слышал такой:



Слава на небе Солнцу высокому. Слава!

А мы эту песню хлебу поём. Слава!



И пошло-поехало! Хозяев дома тут же поддержали гости, и такой слаженный ансамбль зазвучал! Русскую народную сменил романс, и опять русская народная, потом и до лучших шлягеров нашей юности дошло – вспомнились ВИА «Поющие» да «Голубые гитары», «Ариэль» с «Цветами», «Самоцветы» с «Пламенем». В общем, вечер воспоминаний перешёл в ностальгический интерактивный концерт. Подпевали почти все, даже я, которому, что называется, медведь одной ногой на ухо, а другой лапой – на горло наступил. А когда одна из лад запела «Я на горку шла, тяжело несла – утомилась, утомилась, утомилася!» – я чуть не прослезился. Хотел было попросить, чтобы спели «Вот кто-то с горочки спустился», да вовремя одумался – точно бы не удержал слезу…



Часам к одиннадцати, проводив гостей, мы с Ладимиром перебрались в цокольный этаж дома – в банную комнату отдыха (он её «кают-компанией» называет), просторную и затейливо убранную. Широкие лавки вдоль стен, стол под жёлтым абажуром, резной шкафчик и полки – всё исключительно ручной выделки. Сам Вернигора, кстати, и сладил. Прихватили с собой пузатую бутылку медовухи, большой поднос закусок – и-и-и… Пошли в ночь, как говорится.

– Знаешь… У Пастернака в его «Докторе Живаго» есть строки: «Он шёл быстро, словно поспешность его походки могла приблизить время, когда всё на свете будет разумно и стройно, как сейчас в его разгорячённой голове». Речь о революционере. Так вот когда началась Перестройка… Практически – революция сверху…

– Которая на поверку оказалась контрреволюцией.

– Да… Всё как-то очень быстро вышло из берегов. Думали – весенний паводок, обновление, орошение заливных лугов, а оказалось – разрушительная стихия. Катастрофа. А ведь поначалу я, как и многие, поверил в живительность этих вешних вод, а потом… Коммунистические функционеры вдруг обернулись «подсвечниками» в церквах и азартными апологетами капитализма, а потом и капиталистами, прихватизировавшими сначала всё, чем посчастливилось им в это время руководить «на ответственных постах», а потом – вообще всё, до чего могли дотянуться их загребущие руки…

Ладимир помолчал задумчиво. Лицо его помрачнело.

– Ты, наверное не в курсе, но в конце восьмидесятых я ведь вернулся в социум – бросил на деда с отцом ульи, всё хозяйство, что успел завести к тому времени… Возвратился в город, думал – вот она, новая жизнь. Вот он – шанс зажить по-другому, по-человечески. Организовать всё разумно, по-справедливости. Однако… Перестройка вскоре перешла в такую разломайку-растаскайку… И – о, Боже! какие типажи вдруг попёрли откуда-то из зазеркалья, повсплывали с самого дна. С такой… серой пеной приходилось иметь дело, с такими… всплывшими какашками. Чувствую – сам начинаю этой пеной пропитываться. Сам потихоньку стал превращаться в пену и какашками подванивать. М-р-р! Ну и… Уже через полгода стало так противно, а через год так мерзко, что опять я всё бросил и снова ушёл в лес.

Ага, подумал я, теперь понятно, откуда в лексиконе водителя Петра такие слова – «перестройка-разломайка-растаскайка»… А вслух сказал, с удовольствием глядя на своего друга детства:

– Ну ты настоящий партизан – «ушёл в лес»! Прямо как твой фамильный почти тёзка – Вершигора.

– Может – партизан, а может… Я ведь не просто ушёл в лес – я стал жить, как лес. Я ведь именно здесь, в лесу, на природе, понял, что «поспешность его походки» – это не про меня. Не про мою жизнь. Да и лес… Вот, послушай:



Деревья не похожи на людей

когда шумят деревья это красиво

когда шумят люди это некрасиво

когда деревья теряют листья это красиво

когда люди теряют листья это некрасиво

деревья сделали воздух

но человек забыл про воздух

деревья не похожи на животных

деревья не имеют президента

деревья не воруют листья

деревья не знают про деньги

деревья имеют корни

птицы любят деревья

деревья склоняются над водой

деревья тянутся к солнцу

деревья утром и вечером красивы

но почему дети и деревья красивы

но почему все деревья похожи

но почему дети и взрослые не похожи



– Неужели твои? – удивился я, ибо прекрасно помнил школьные нелады Вершигоры в области стихо- и прозосложения.

– Мои, – застенчиво улыбнулся Ладимир. – Да это, строго говоря, и не стихи – скорее, движение души, зафиксированное в словах. Деревья, лес… Видишь ли, блудный друг мой Гойда, здесь некуда торопиться. И даже вредно, пагубно – торопиться. С лесом, вообще с природой, с Землёй и с её жизненными циклами –нужно совпадать. Не обгоняя, но и не отставая. Ровно – в лад. Вот скажем, пчёлы… Разве они куда-то спешат? Они просто – живут. Трудятся. Размножаются. Жужжат себе и теплу радуются. Как писал Есенин в «Ключах Марии»– «исполняют свой долг жизни по Солнцу»*. Я, кстати говоря, вообще многому у них, у пчёлок моих, научился.

Они – просто невероятные! Ну, вот, к примеру, ты знаешь, что один килограмм мёду… чтобы получить его – надо пять миллионов цветков облететь. Представить можешь? И я не могу. Пять миллионов! – и всего один килограмм! Это ж какое терпение надо иметь. Какое трудолюбие. И – абсолютная вера, что в этом и есть твоя жизненная задача. А вот ещё… Хотя нет, если я сейчас начну перечислять – каюк. Отъезжай всё прочее куда подальше. Пчёлки – это моя религия…

– Да я уж понял… Вон какой рой вокруг себя собрал. Даже не будучи маткой.

– Да уж да! – заулыбался Ладимир. – Пожалуй, это единственное, что я не перенял у пчёлок. Матриархат – не по мне. У наших маток… другие права и обязанности. Человеческие.

Имена выражают природу вещей.

(Павел Флоренский)



– …Нет, Ладимир, но как же ты решился, а? Две жены в доме – это ж… Хотя… О чём я спрашиваю – ты всегда удивлял тем, что жил не как все. Захотел – ушёл в лес. Захотел – вернулся. Захотел – имя сменил… Для тебя что – социум вообще не указ? Как тебе удаётся жить не так, как положено, а так, как хочется?

– Ну, имя я не менял – я его только подправил слегка. Так сказать, привёл в соответствие со своей теперешней личностью. Со своим нынешним веком. Владимир – великовата оказалась кольчужка. Не по мне. Подрасти чуток надо, чтобы – владеть миром. И уж тем более – Ведая, ладить мир. У меня пока получается только ладить. Оттого и – Ладимир.

– Что – и паспорт поменял?

– Нет. А зачем? В официозе, для социума, я – Владимир. А в жизни, которую сам сладил – Ладимир. Логично? Хотя, знаешь, меня и чиновники, с которыми хочешь – не хочешь, а иметь дело приходится, давно уж тоже Ладимиром Родионовичем зовут. Привыкли… А как не привыкнуть? Лад – он всему стержень. Я и хозяюшек своих жёнами не называю – они для меня лады.

– Это чтобы в двоежёнстве не обвинили?

– Балбес ты, Гойда… Хотя… И это тоже. Нашим смотрящим от социума лучше не подставляться. Жена у меня была – первая и последняя. Людмила. Да ты должен помнить её, гостевал ведь у нас в лесу при ней…

– Помню, как не помнить – хорошей хозяйкой мне показалось. А что с ней случилось? Или у тебя – с ней?

– Случилось… Может, с ней, а вернее, ты прав, с нами обоими. Разошлись мы. Точнее – разъехались. Не выдержала она. Я ж не всегда так жил, как сейчас – да ты помнишь, в свой тогдашний приезд, как мы тогда жили. Лес да лес кругом. Избёнка старая… Волки зимой воют. Печь русская. Удобства на дворе. Но она держалась. Не нюнила. А потом мы в город вернулись. Бизнес-шмизнес… В политику ринулся. Мечты-надежды… А Людмила – она тоже коммерцией занялась, не шибко, но получалось. Для женщины – вполне. Кое-какие деньжата пошли. Корпоративы… Презентации… Наряды от кутюр… Поездки в Европу. На Канары. В общем, красивая жизнь настала. Как по телеку в рекламе: «Ты ведь этого достойна!»

Ну, а когда я решил опять всё бросить – она не смогла. Впрочем, не смогать, как говорят в нашем лесном краю, Люся начала ещё до моего решения. Ну, знаешь, как бывает – перестали понимать друг друга. Напрочь.

Всё, что меня в той наступившей жизни раздражало – её умиляло. А что меня бесило – её… ей – было «по барабану». «По барабану», чувствовал, становился всё больше и я сам. Мимо меня в квартире проходила, как мимо шкафа. То есть молча и никак не проявляя своего отношения. Однажды ненароком услышал, как она по телефону кому-то сказала: «А что муж? Муж – объелся груш…»

Так что когда я опять засобирался из опостылевшего социума валить, вопрос ребром ставить уж не потребовалось. «Ты со мной? Или как?» – спросил больше для проформы. «Или как», – ответила. Так и разъехались. Я – опять в лес, партизанить. Она – осталась в городе. Случайно видимся иногда…

– Парадокс… – покрутил я головой. – В лесу, в медвежьем углу – сдюжила, а в комфорте да в достатке – п-ф! Ну и как она там? Преуспевает? Замуж-то хоть вышла?

– Какое там… Бизнес её прогорел уж давным-давно. Мается в какой-то фирмёшке. Помом-замом. Говорит, для пенсии. Замуж тоже сходила. Аж два раза. Детьми в обоих случаях не обзавелась…

– А сын? У вас же, помню, кроха такая…? Забавный такой карапуз…

– Ха – карапуз! Видел бы ты его сейчас! На два сантиметра выше меня. В плечах пока пожиже, но, думаю, скоро догонит и перегонит. После института ко мне пришёл. Рядовым-необученным начинал, теперь вот самым крупным подразделением у меня рулит. Всё согласно Ведам – старший сын, моя правая рука. И опора матери – можно сказать, содержит её. В общем, справный у меня набольший вырос – и в разуме, и в совести. К братьям и сёстрам – не как к сводным, а как к родным относится. Ко всем шестерым. С ним же всего семеро у меня.

Наследник – это тот, кто ступает в след предков.

(Павел Крусанов. «Укус ангела»)



– Се-е-ме-еро-о-о?! Подожди, Лад, у тебя что – семеро детей?! Ого! Нет, ну ты гигант! А я за столом только двоих видел – девчонку и мальца. А ещё где пятеро?

– Да, Гойда. Семеро смелых у меня. Пять парней и две девчонки. С ладами – девять. Девятка моя родовая. Я – десятый. Ну, Будимир в университете учится, в МГУ, между прочим. Радим уж третий год такое же хозяйство, как у нас, в Новосибирской области налаживает. Ставр с другом в командировку улетел – я их в разведку на Дальний Восток послал. О программе «Дальневосточный гектар» слышал? Ну вот, поехал разобраться на месте, что да как, а то уж больно по телевизору всё красиво.

– А для чего – в разведку-то? У тебя что – здесь ему дела не нашлось бы?

– Отчего ж не нашлось… Ставру я пять лет назад лесопилкой поручил заниматься, так он через лето развил её в деревообрабатывающий цех (уже и мебель делаем, и какую!), а ещё через год – прирастил компанию заводиком по производству пеллет*. Ставр у меня молоток… Представляешь, теперь все отходы у нас превращаются в бесплатное сырьё! Опилки, щепа. Всё, что раньше загрязняло, буквально душило лес – пошло в дело, стало приносить деньги. Или – их экономить. К тому же благодаря пеллетам мы, во-первых – лес вокруг почистили, в порядок привели, а во-вторых – впервые перешли на самообеспечение, и по электричеству, и по теплу. Это уже потом я на метановую энергетику набрёл…

Представляешь, ездил я в Германию, по приглашению одного своего тамошнего друга, так мне там целую инновационную деревню показали, которая собственное электричество и тепло из метанового газа вырабатывала. Откуда метан? А они свои сортиры и фермы с домашним скотом – в мини-электростанции превратили! Все отходы жизнедеятельности, и человеческой, и животных, закольцевали в безотходный комплекс. На выходе у которого и получается метан. А из него они уже и тепло, и электричество получают. Я как это увидел…

В общем, в позапрошлом году мы и провода, и газовые трубы – вжик! и обрезали! Убирать не стали – пусть пока будут, на всякий случай. Но, так думаю, что скоро вообще от централизованных сетей откажемся, даже в качестве резерва, поскольку параллельно с метановой энергетикой внедрили у себя ещё и солнечную. Обратил внимание на крыши наших домов? Это одновременно и кровля, и солнечные батареи. По сути, каждый дом в раменье – сам себе комплексная мини-электростанция. По отдельности-то ни метановых источников, ни солнечных на всё про всё не хватает, а в комплексе – нормально.

– А если с солнечной погодой напряг будет? – засомневался я. – Тогда как?

– Ну, во-первых , для того я и внедрял комплекс, то есть пеллеты, метан и солнце, а во-вторых – у нас солнечные батареи последнего поколения, они даже в пасмурные дни запитываются. Не так хорошо, конечно, как в солнечные дни, но… В общем, хватает. Лишь изредка пеллетные котельные приходиться запускать. Я имею в виду домашние. А на производствах пеллеты пока ещё первым номером остаются. Но ничего ! Я уже к БТГ стал присматриваться. Ты о безтопливных генераторах что-нибудь слышал? Нет? Балда! У тебя же дом! Разыщи в Интернете… Впрочем, нет, не ищи – там всякого мусора полным-полно. Дурят народ почём зря. Пока разберёшься – сто раз обманут. Напомни потом, чтобы я тебе адрес фирмы дал. Мы с ней как раз сейчас законтачили – в первый дом БТГ поставили. Испытания проводим. Наблюдаем. Пока вроде всё хорошо. И греет, и освещает. Из ничего, представляешь? Если так дело пойдёт, то всё раменье – и жильё, и хозяйство – на БТГ переведём. А это, знаешь ли… Это уже совсем другая цивилизация будет.

– Но разве у вас тут – не другая? По мне так… Вы и так уже не там, где все остальные, откуда я приехал… – сказал я, глядя на своего друга детства так, как будто впервые видел его. – Слушай, у меня голова уже кругом идёт… Вернигора, ну ты… Живёшь в лесу, а у меня ощущение, что это я из лесу вышел! Дикий-предикий! Ты что, как говорит молодёжь, – прикалываешься надо мной? Жён у него нет – лады по дому гуляют! Провода-трубы он обрезал. Инновации у него везде! Семеро детей у него, вишь ты! А я двумя своими гордился! Нет, ты скажи мне, только честно, как на духу – ты что, и вправду сына на Дальний Восток законопатишь? В тайгу?

– А что? Дальний Восток – это мы с ним вместе удумали. Он даже первый заикнулся. А я поддержал. Хватит уж там китайцам от щедрот русской природы кормиться – пора выручать свою землю, тайгу-матушку. Из чужих загребущих рук вызволять. Ты, когда ехал ко мне, видел в каком порядке наш лес? Вот и там должно так же стать. А то – горим каждый год… У меня уже вся душа этими пожарами обожжена. И вообще – чем больше таких хозяйств, как у нас, будет в стране, тем лучше. Не будь так мал мой младшенький, я б его на Кубань направил… Или на Дон… Ну вот ты, Гойда, ты же – казак! Тебе не стыдно, во что твой казачий край превратили? За Кущёвскую станицу – тебе не больно? За фермеров, которых там гнобят? В наглую гнобят! Те в Москву на тракторах поехали, президенту всея Руси жалиться – так не пустили!

– Эх, братка! Больно, как не больно… А что я могу? Оторвался я от корней прадедовских… Чужой я там теперь… Небось, и родственников-то не сыскать уж. Мечтаю всё в Новочеркасск поехать, в архиве посидеть, родню пошукать… Когда вот только соберусь? И соберусь ли?

– А! Вот поэтому я за свою малую родину – зубами держусь. Ты же знаешь, меня в Москву ещё когда сватали… Еще при Союзе. В центральный аппарат, как тогда говорили. А я – нет, господа-товарищи. Не желаю.

– Помню-помню… И правильно сделал. Вон как – развернулся. Размах у тебя, однако… Так, подожди. Мы не со всеми твоими сынами разобрались. А где ещё… какой по счёту-то… пятый, что ли?

– Четвёртый, пятый – малой, ты его видел. Ну а четвёртый, Ратмир, в армии. В ВДВ служит, между прочим. Лейтенант. С институтской военной кафедрой в десантуру не каждого пошлют. Агитируют остаться. Но он – домой, говорит. И никаких. Через полгода ждём… Чем займётся – поглядим-увидим. Он у меня с детства – боец. Рукопашным боем с пяти лет занимался. Медалей… Вся стена увешана. Я тебе покажу. Ну а вернётся… Для начала в службе безопасности можно попробовать – если захочет, конечно…

– Постой! В какой службе безопасности? В твоей собственной, что ли?

– А то в какой же! Хозяйство у нас большое. Только местное в радиусе пятидесяти километров разбросано. Всякое случается. Без своих бойцов – никак нельзя. Не-е, теперь-то у меня тихо… Но потому и тихо, что… Понимаешь? Ну, а на местном уровне освоится, можно будет и на межрегионалку двинуть. Там посложнее приходится – пришлые, как-никак. В Новосибирской области более-менее поставили себя, сняли напряжение – поначалу-то непросто пришлось. Ну а если на Дальнем Востоке заякоримся – там опять всё с нуля придётся налаживать, в том числе безопасность. Без СБ никак не обойтись. Там вокруг бесплатных гектаров такое начнётся… Если уже не началось…

Сердце моё было кораблём в океане.

(Грегори Дэвид Робертс. «Тень горы»)



– Да-а, брат… Развернулся ты, однако… Целая стратегия у него… Экспансия… Распространение… Захват новых территорий…

– Слова-то всё какие. Чай, мы в своей стране. Мы не захватываем – мы своё обживаем… Русский лес – он знаешь… Как море… «Зелёное море тайги…» Нет, как океан. О! Тема обозначилась! Давай споём, брат. «Лодку» знаешь? Не-ет? «Лодку большую прадед наш…» Эх, я так, как Градский, не смогу. Сложно её петь. Почти невозможно. А песню портить – последнее дело. Сейчас, диск найду. Ага, вот он. Тэкс… Вставляем… Поплыли:



Лодку большую прадед наш

Решил построить для внуков.

Строил всю жизнь!

Но не достроил её тот прадед наш –

Оставил нашему деду.

Ждали мы этой лодки, не дождались.

Лодку большую наш отец

Решил построить для внуков.

Строил всю жизнь!

Мечтали, друг мой, тогда на лодке той

Пройти с тобой вокруг света,

Но мечты разлетелись,

Наши мечты, наши мечты…

И стали мы строить целый корабль!

Сын мой, настанет час такой,

Что ты проснёшься с рассветом на корабле

И встанешь твёрдо на палубе,

Лицом к океану жизни,

И в тебе воплотятся наши мечты:

Из дедовской лодки вырос корабль!

Вот он, гордость наша,

Плывёт он, свободный

И для него не страшны бури!

Сын мой, будь достойным

Принять наше знамя

Доброю волей и верной рукой,

А в дорогу возьми с собой

Веру мою в счастье твоё,

В грядущий мир –

Он придёт,

Придёт для всех людей!



– Только одно слово бы заменил я в этой великой песне – самое последнее: людей бы поменял на человеков. Тем более, что стих – белый… Ну, как? Впечатлило? Вижу-вижу… Я сам, бывает, плачу, когда слушаю её.

Я продышался, и когда горловой спазм отпустил, крепко обнял Ладимира. Он ответно положил мне на плечи свои тяжёлые лапищи. Вот же медведь, лесной богатырь…

– Мне всё больше становится ясно, почему я сорвался с места и… к тебе, лесовику, прилетел… У меня дома висит картина – там парусник в бушующем море. Полузатопленный. Волны гуляют по нему вперехлёст – от борта до борта. Он уж наполовину заполнен водой. Он уж давно утонуть должен! А корабль – плывёт. Вопреки всем законам физики и мореплавания. Это я – тот парусник. У меня всю жизнь вот так – кажется, нечем уж держаться на плаву, а я – держусь… И иду. Куда только – что-то перестал понимать последнее время. И песня твоя… Задумали лодку – выстроился корабль. Это правильно. Правильно… Хуже, когда вместо лодки… Тузик* какой-то получается – вместо лодки! Не то что семью в него посадить – самому места мало! Что-то тесно, брат, стало мне в моей жизни…

Иногда кажется, остался я-парусник только на картине… Всё чаще тузиком себя ощущаю.. А у тебя, вижу – корабль… Настоящий… И не полузатопленный, как у меня, – у тебя всё как надо… Ты молодец, Ладимир. Знаешь, как я рад за те… нет, не ЗА тебя – рад тебе такому. Твоей такой жизни… Всему вот этому… лесному твоему…

– Ты, братка, ещё моего хозяйства не видел… Так, что-то у меня глаза уже слипаются… Да и ты, вижу… А который теперь у нас час? Ух ты, пятый… Однако, брат мой Гойда, засиделись мы с тобой… Гайда-ка спать. А хозяйство нашенское я тебе завтра покажу… Давай, поднимайся… Давненько я так не сидел… В смысле – хорошо посидели. Хорошо тебе, брат? Медовуха – как? Добре пошла?

– Добре, брат. Медовуха у тебя – никогда такой не пробовал. И посиделки ладные получились… Будто и не расставались мы с тобой. Да? Ну, веди меня, а то я в твоём замке куда-нибудь не туда зайду… В овраг свалюсь… А ты это классно придумал – на берегу оврага дом поставить. Это ж как на берегу моря – только лесного.

– А-а, брат… Оценил… Только у них – море, корень мор, а у нас – акиян… То есть, аки – ян, как ян, подобный ян – мужскому суровому началу. Это ты ещё летом у меня не был… Осторожно, здесь ступенька… Знаешь, какая красотища у нас летом? Я уж про осень молчу… О-о… В конце сентября, начале октября – это неописуемо… Не знаешь прямо, что с этой красотой делать – смотришь, смотришь… Так в зиму с собой и заберёшь… Ты же приедешь ко мне летом? А осенью? Ну, то-то же… А то уехал… и пропал… Тоже мне, друг называется… А весна? Ты себе представить не можешь, что у нас тут весной начинается. Пчёлы мои – как заводные… Ж-ж-ж-ж-ж! Я тебе мёда с собой… Он тяжёлый, но ты… ты потерпишь… Тебе такого мёда нигде не купить… Сам будешь есть, семья твоя, детки, полакомятся… Всё. Пришли. Вот твоя комната. Спокойной ночи – э-э… Ночь-то уже того… Доброго утра тебе. В смысле, спокойного. И снов. Приятных.

– Ага… Пусть мне приснится, что у меня две жены… Нет, по-твоему, по-правильному – две лады! А ты как – с заглавной буквы их называешь, или с маленькой? Они у тебя Лады – или лады? Хотя нет – глупый вопрос… Они у тебя… Богини… Красивые-е-е… Ладные-е-е… Готовят как богини… И поют как богини… И любят тебя… что сразу видно… как Богини своего верховного Бога. Как вот только им удаётся… обеим-двум – сразу?

– Так и удаётся – потому как они у меня, тут ты ошибаешься, не с заглавной буквы…За главного здесь один я…

– Говоришь, не с заглавной они?..

– Нет! Но – с большой!

– Фантастика… Ладимир, ты мне расскажешь завтра, как тебе удалось?.. Немыслимое… Две жены последовательно – это и я смог… Шило на мыло… А вот чтобы сразу две…сразу… одновременно… под одной крышей… В одной постели… Или не в одной? О! Извини, брат… В интим не лезу… Хотя… В данном случае – это ж как важно. Знать. Кто предубеждён… нет… предуПРеждён! Тот вооружён.

– И водружён, – рассмеялся Вершигора.

– Да-а… Во-ДРУ-жён. Дру.. значит, другая… И одна, и другая… И все водружены… ДРУжины они твои! То бишь – во дружбе все… Дас ист фантастиш… Нет, ты – ниспровергатель, Вернигора… Общественных устоев… Ох, и медовуха у тебя… Состояние такое… хмельное, но… знаешь, не пьяное. А иначе бы я нюансы слов… смыслов… не улавливал. Интересно как… Хмельной, но не пьяный… Голова ясная, а вот язык – заплетается… Первым делом – на конечности, что ли, воздействует? Ну-ка, попробую встать… Ишь ты… Не встаётся… Ага, с третьей попытки встал. Надо будет запомнить… очу… очуче…. ощущение! Хорош-о-о… Так раскроешь свой секрет? Я о ладах. С медовухой – тут всё более-менее понятно… Древние рецепты…

– Так ведь и с ладами – древний рецепт, – поднял палец кверху лесной житель. – И я тебе раскрою его, всенепременно. Тем более – хы! – никакого секрета нет. И поверь, это не так уж и сложно, как нам втемяшили в голову. Не веришь? Ну ладно, завтра поверишь. Закругляемся. Давай, ложись уже. Всё, приятных снов. До завтра, Гойда!

– До сегодня…

– Ага, точно – до сегодня…



А сигары я вёз напрасно. Вернигора далеко ушёл от себя того, в смокинге и с табачной дубинкой в сверкающих дерзких зубах. Он мне объяснил: «Понимаешь, необходимость приходить стерильным к пчёлам – это ещё не главное. Главное – понимать, зачем то или иное действие ты совершаешь. Знаешь, когда я от табака – а я курил одно время трубку – отказался? Когда понял, что это всё обманка. А понял я это, когда заметил, что сам курильщик трубки чувствует аромат и вкус табака первые три затяжки. Не больше! Потом всё это исчезает, остаётся лишь горечь. А вот окружающие чувствуют аромат трубочного табака всё время! Мне, конечно, приятно доставлять удовольствие ближним, но не за счёт же своего здоровья. И не за счёт попадания в зависимость от, в общем-то, совершенно необязательной вещи. Тем паче, что чего-чего, а ароматов в лесу хватает в избытке… Но за сигары – всё равно благодарю. За то, что помнишь меня ещё тем лопухом, из школьного далёка. А подарку твоему я найду применение, не безпокойся. Один мой добрый товарищ в городе будет несказанно рад».



Вот так день сегодня… Давно, очень давно заронилось во мне мечтанье – поселиться на берегу моря, на высоком-превысоком-высоченном бреге, увенчанном маяком и чистеньким белым домиком с оранжево-красной черепичной крышей. Найти свой остров – среди людского моря… Так вот же он – остров! и вот он – Простор. И не морской, а – океанский, русский лесной родной Окиян.

Век ХХ, на излёте СССР

«Вот кто-то в горочку поднялся…»

37 руб. 10 коп. Работяга в заводоуправлении, как бегемот на паркете



Из кабинета главного технолога завода Табунов вышел начальником бюро.

Улыбаясь, он лёгким шагом шёл по коридору – тому самому коридору, где не так уж и давно стоял, переминаясь, молодой рабочий в грязной, побитой элетросваркой робе, в тяжёлых грубых башмаках, в оранжевой каске на спутанных потных волосах. Работяга! То, что смотрелось так органично в грохочущем дымном цеху, здесь, среди полированных панелей, элегантно одетых деловых женщин и мужчин сплошь при галстуках – выглядело явно чужеродно. И работяга – гегемон! – остро чувствовал себя чучелом на розово-сером мраморе пола, и старался не наступать на его блестящие медные прожилины, и не жаться спиной к полированной стене, но – наступал, жался. Особенно если навстречу стучала каблучками очередная итээрочка; она проносила себя мимо, и запах её духов катализировал дымную пропотелую вонь его робы.

Возможно, именно тогда гегемон и дал себе слово стать в том коридоре, ведущем во множество кабинетов, своим. Впрочем, нет – если это и явилось толчком, то скорее последним, чем первым. Ибо задолго до заводоуправленческого коридора был штабель брёвен около цеха – так сладко лежалось там в обеденный перерыв, так пригревало весеннее солнышко, что невольно лезли в головушку разные мысли. К примеру, неужель вот так всю жизнь и придётся в будни получать солнце и чистый воздух пайкой? Выполз из грохота и дыма, набил брюхо пустым столовским харчем, поглазел на волю и – по гудку – опять в грохот и дым, до гудка вечернего. Солнце – порциями, воздух – порциями, как борщ, как макароны в комплексном обеде. Тоска? Ещё какая…

Сегодня в самой просторной комнате табуновского дома оказалось вдруг чрезвычайно тесно – праздничный стол загромоздил собой почти всё пространство, не занятое мебелью. Вокруг стола – клан Табуновых в полном составе. Виктор со своей Светланой ради экономии места сидели на родительской кровати, напротив – чета Климко, Татьяна с мужем, в торце – отец с матерью. Уже выпито не по одной рюмке, уже умаялась от взрослого застолья и сбежала на улицу младшая Климко – десятилетняя Лариска, уже и тосты вроде бы все запиты и зажеваны, однако старший Табунов, глава, никак не утихомиривался.

– Вишь ты… – бубнил он, в очередной раз выкарабкиваясь из-за стола с поднятой рюмкой. Водки в ней было «с горой», Табунов-старший сосредоточенно смотрел на рюмку, терпеливо отпихивая задом стул. Водка опасно колыхнулась – Табунов-старший обмер и осторожненько пошёл на попятную – сел, сглотнул слюну и – снова:

– Вишь ты… Ну да ладно, сидя скажу.

– Да мог бы и не говорить уж, – добродушно хмыкнула мать, – уж котору по счёту приговорил…

Отец расправил плечи.

– А по законному поводу! Имею право, нет?

– Имеешь, имеешь, – отмахнулась мать.

– Ну вот… А то ишь, Витю-ха! Ты в начальниках-то смотри, не гордись перед людьми чересчур. Сколько, говоришь, душ в подчинении у тебя будет?

– Шестнадцать, бать, – в который уже раз сообщил Табунов-младший.

– Ну вот… Шестнадцать душ! Это тебе… Но и… но и на шею влезать не давай – сядут! и эти… и ножки свесят. Это я тебе авторитетно заявляю! Понял? Как вечный подчинённый говорю. Понял?

– Понял, бать. Я давно всё понял.

– Видали? Он по-о-нял… давно-о-о… Да где давно-то? Ты живешь-то… с гулькин этот… ты ж всего ничего, на свете-то, а…

– Бать, ну ты как этот! – всплеснула руками Татьяна. – Чего, как заезженная пластинка – учишь, учишь. Да наш Витя и своим умом не пропадёт! В тридцать лет – и начальник самого крупного бюро в отделе. Да и вообще… То ли ещё будет, да, Витюш?

Сестра подмигнула – длинно так, со значением, смысл которого известен был только им двоим. Мол, эка невидаль – начальник бюро, есть вещи и покрупнее. «Ведь верно, братик, верно?» – спрашивали ярко прорисованные глаза сестры, спрашивали настойчиво, и лёгкая наволочь тревоги затемняла этот взгляд, делала его настороженным – о, Виктор видел, очень даже видел и очень даже понимал взгляд сестры.

– Точно! – затряс фирменной причёской зять, гурман, заядлый шахматист и талантливый гуляка. Татьяна чувствовала, почти знала, что изменяет, гулеванит, дьявол такой, но вот чтобы на горячем поймать – это ни разу. Это вот – извините.

Виктор уже знал: буквально неделю назад состоялся грандиозный скандал с вынесением сора из избы – весь двор слышал, как припирала Татьяна муженька к стене. Припирала, припирала да так и не припёрла, опять ускользнул ловчага. Но в опалу попал, где и пребывал по сей день оставленным под сильным подозрением.

– Сиди уж, – не преминула напомнить ему о его нынешнем статус-кво Татьяна. – Чьё бы мычало…

Зять и глазом не моргнул. Прищурился только лукаво:

– Ну нет, дело здесь не в мочале. Мочало что – нам бы лишь тесёмки бы да не порвались. Да, жана?

– Да сиди ты, ботало! – оттолкнула его руку Татьяна. – Нет чтобы тоже подсуетиться, когда вакансия старшего открылась.

– Ла-а-пушкаа, – пропел зять. – Кесарю кесарево, а слесарю – водопровод.

– Ну да… да-да. Уж конечно, легче в шахматы твои проклятые резаться да под каждую юбку…

– Тань, ну ты тоже… – захлопотала мать. – О чём болтаешь-то? Что ты…

– Ти-ха! – брякнул ладонью об стол отец. – Раскудахтались, таку вашу. Мужики! На абордаж! – и решительным жестом понёс рюмку ко рту.

Зять подмигнул Виктору и изящно опрокинул водку в рот. Лёгкий человеку достался характер, позавидовал в который раз Табунов-младший, вот ведь, казалось бы, сама судьба их в родню свела, рядышком поставила, чтоб, значит, сравнивали. Виктор ещё в школе учился, когда Татьяна замуж выскочила за этого красавца, без пяти минут инженера тогда. И что же? За это время Виктор закончил техникум, отслужил армию. Затем – понеслось: днём работа, вечером – учеба, завод – институт – дом – завод – институт – дом – завод – институт – дом… Пять лет! Рабочий, техник, инженер, ведущий проекта, теперь вот – начальник бюро. А зять? Был без пяти минут инженер, стал – инженер. Старший. И – никаких комплексов. Кадрит напропалую смазливых итээрочек, по субботам – парная баня, по воскресеньям – шахматы в парке, выпить не дурак, закусить не простак, благо жена по торговой части. Одевается – я те дам, стрижётся у какого-то там частника, одеколон у него – французский, бритва – английская. И знает, что анчоус – та же хамса, а кофе растворимый – удел ленивых и снобов от дефицита.Попивает себе кофе по-турецки и плюёт на всякие там карьеры…

Водка пошла «не в то горло», Виктор жестоко закашлялся, мотая, точно лошадь, головой.

Света, Светланка… Ну-ну, постучи, постучи, любимая, по спине, выколоти из твоего дурачка дурь – ишь, удумал чего, зятю позавидовал, альфонсу дешёвому. Живёт за Татьяниной спиной, как за стеной, и в ус не дует. Ну, ещё бы – мало того, что супруга в магазине своем х-а-рошие колёса крутит, так вдобавок не боится лезть и в чего похлеще.

– Ну, прошло? – заглянула ему в лицо Светлана.

– Угу, – отдышавшись, ответил он и обнял жену.

Светлана затихла – горячее упругое тело прижалось к его боку, обдав таким знакомым, таким любимым запахом. Виктор вздохнул, придвинул легонько к себе её голову, поцеловал в висок – под губами тонко забилась голубая жилка, забилась, заволновалась, задразнилась. От прикосновения к любимой в Табунове словно зазвенело что-то, побежало-загуляло по телу лёгкой дрожью; сладко стало и невмоготу.

– Светлячок ты мой, – шепнул он в разгоревшееся ушко и потянулся губами поймать его за мочку, но Светлана мягко отстранилась, шепнула как будто виновато:

– Ви-тя…

Табунов длинно вздохнул, погладил её руку и нехотя оборотился к столу.

Родичи меж тем пытались завести песню. Заводилось, однако, всё как-то не ладно. Начинала мать – пронзительно и напористо выводила одну-две строки, напряжённым взглядом точно бы считывая их с какой-то неведомой дали, следом включался отец – деревенея шеей, багровея лицом, орал дурным голосом, местами перебивая, а местами и вовсе заглушая мать. Татьяна добросовестно пыталась подтянуть, но, не зная слов, то и дело сбивалась, хватала ярким ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба. Зять, видя и слыша такое дело, изящно ретировался на улицу курить свое «Мальборо».

Табунов, приклонив голову к плечу жены, слушал домашний концерт с каким-то смешанным чувством. Жалость, и раздражение, и любовь, и досада цеплялись друг за дружку, словно зубчатые колёса, раскручивая и раскручивая нечто большее, некий асфальтовый каток, что и без того катил тяжким катом по его душе не один уже месяц. Душа проседала, утрамбовывалась, в ней что-то дробилось и смазывалось в гладкую твердь, что-то в ней обламывалось – и тогда становилось больно. Боль растекалась по краям, искала выход…

Сестра всё поглядывала. Всполошилась, усмехнулся про себя Табунов. Ещё порог сегодня переступить не успела, а уж так засмотрелась, так засмотрелась на братика. И только минута улучилась – сразу и шепнула: «Уж не передумал ли, братик? Теперь ведь есть чем рисковать – начальник как-никак. А? Может, отступился?» «Как бы не так», – ответил он. «А, может, и впрямь?…» – подумал он.

Мысль отступиться от задуманного являлась не впервые. Точнее, однажды явившись, она уже никогда не покидала его, она зудела в нём, точно комариха в ночной комнате, и жалила, а он скармливал ей один довод за другим, скармливал терпеливо, даже не пытаясь отделаться проще – взять да и пришибить. Комариха зудела и жалила, было это мучительно, однако – необходимо. Так, по крайней мере, казалось Табунову. Эта зудящая и жалящая тварь в его системе безопасности играла великую роль – она помогала «отлавливать» микроны, те самые, плюс-минус.

Вот и теперь… а впрочем, нет, теперь положение несколько изменилось, тут сестра угодила в точку – назначение здорово встряхнуло те весы, на коих мерил Табунов свои про и контра – встряхнуло так, что весы качелями заходили, да с такой амплитудой, что счётчик системы безопасности явно зашкалил – стрелка его пропарывала уже другую систему. Систему целесообразности.

Иными словами – стоила ли шкура выделки? И вот тут-то и начиналось самое сложное и самое неприятное. Ибо Табунов уже понял – в этой цене деньги и карьера не главное. Главным всё же оказалось другое – то, что неимоверно тяжко поддавалось классификации.

Табунов не раз спрашивал себя: неужели мораль? Неужели эта дряхлая старуха-ханжа высасывает из него воздух?

Кстати, о старухе. Впервые возникла она в разговоре с Олегом Одинцовым –та самая старуха-процентщица, о которую споткнулся Раскольников. Табунов сказал тогда:

– А! Достоевский всё усложнил, навертел бог знает чего. В жизни всё проще.

– Может быть, – ответил Олег. – но в том-то и дело, что Достоевского «проще» не интересовало. И потом, я думаю, он показал убийство не столько даже старухи, сколько нравственного закона в себе.

– Что ж, – сказал, подумав, Табунов, – если этот твой нравственный закон так похож на старуху-процентщицу, то он вполне заслуживает топора. Сидит, понимаешь, в тебе эта вошь, ты ей закладываешь всё, что есть у тебя, ты даже не замечаешь, как прозакладывался весь, с потрохами, а она тебе взамен – медяки на прожитие. И вот сидит и скрипит она в тебе: этого – нельзя, того – нельзя. И всё время отмеривает, дозирует тебе жизнь соответственно выплаченным медякам. И вот это, по-твоему, нормальная жизнь?

– А разве есть альтернатива? – пожал плечами Олег.

– Конечно! – воскликнул Табунов.

– Какая же?

– Топор…

– Топор? – переспросил Олег, с любопытством и даже некоторым изумлением глядя на него. – Ну какая ж это альтернатива. Это – смерть.

– Ну да, – согласился Табунов. – Каюк старухе. Кирдык нравственному закону.

– И тебе, – добавил Олег.

Табунов уставился на него.

– Ну ты ж сам сказал, – продолжил Олег, – что старуха эта, нравственный

закон этот – в тебе. И присутствует он не инородным телом, он – часть тебя,

это то, что делает тебя человеком. Вырубив эту частицу, ты перестаёшь быть

человеком. Разве это не смерть?

Табунов помнил то ощущение проигрыша, что испытал он в ту минуту. И тем не менее попытался отыграться, принялся что-то говорить об абстракции морали, о том, что её выдумали сами же люди, то самое меньшинство, которое во все времена дурачило большинство, водя его за нос вдоль тех заборов, коими само же разгородило жизнь. Разгородить-то разгородило, да не забыло калиточки предусмотреть, и таблички на них приколотить: «Посторонним вход строго воспрещён». А сами то и дело – шасть! шасть! В эти калиточки для избранных. Норма моральная, видите ли. Долг,Ответственность, Совесть. И всё с большой буквы. С амвона одно, в жизни –другое.

Олег не перебивал, слушал как-то особенно внимательно, то и дело кивал по всегдашней своей привычке. А когда Табунов выдохся, сказал:

– Нравственность… Понимаешь, я так себе представляю: есть закон нравственности вне нас, и есть – внутри. И они как два сообщающихся сосуда. Ослабевает вне – ослабевает и внутри. Это – правило. Но! Отчего же тогда даже в самые страшные периоды нравственного безвременья находились люди, не поддававшиеся одичанию?

– Ну, это нормально. У каждого правила есть исключения, – пожал плечами Табунов.

– Вот! – вскричал Олег. – Именно! Но только эти одиночки – они исключение из правила общества людей разумных, они исключение только потому, что в силу каких-то обстоятельств поторопились родиться, ибо они родом – из общества людей нравственных! Понимаешь? Цепочка: человек первобытный – человек разумный – человек нравственный. И вот… Помнишь, у Гроссмана, кажется, сказано, как тяжело быть сыном не своего времени? Ну вот! Они же…

Олег неожиданно осёкся, уставившись на Табунова каким-то странным взглядом. Затем коротко засмеялся и сказал счастливо:

– Ах-х, чёрт… Фу, как просто. А я маялся… Нет, Вить, рождение нравственных людей в эпоху разумных – не торопливость природы, это всё знаки того, что в генофонде человечества есть всё, чтобы стать ему нравственным. Это – окошки в будущее, люди смотрят в них и видят, что возможна жизнь другая, более чистая, лучшая. А эти, с общепринятой точки зрения несчастные – бессеребренники и альтруисты – они ходоки из этой лучшей жизни. Они приходят в силу каких-то законов. Приходят, чтобы погибнуть. Как метеориты, понимаешь? Они входят в плотные слои современной наждачно-материальной атмосферы и сгорают. Но, в отличие от метеоритов, свет от них остаётся навечно – свет Иисуса, к примеру. Нет, не бога Иисуса Христа, в бога я не верю, а человека Иисуса Христа, которого сначала распяли, а затем обожествили, и поклоняются вот уже два тысячелетия…

– Во-во, – буркнул Табунов, – сначала – распяли, потом – обожествили. А совесть свою ублажили тем, что Христос якобы воскрес и простил их.

– Да, – задумчиво кивнул Олег. – Таков хомо сапиенс. Как говорится, и рад бы в рай, да грехи не пускают… Но! но поклоняется-то он всё же Христу, а не Каифе и не Понтию Пилату.

– Ну да, – усмехнулся Табунова, – мавр сделал своё дело, мавр ушёл, мавру можно теперь и поклониться … Нет, Олежка, я ни поклоняться не хочу, ни чтобы мне поклонялись. Мне такой выбор вообще не нравится. Я поищу лучше третий вариант.

– Вить, ты… правда не передумал?

Табунов вздрогнул: там, где сидела жена, теперь оказалась сестра. Подсев к нему вместо отошедшей Светланы, Татьяна смотрела на него испытующе, покусывая ярко прорисованные губы. О… да она, оказывается, вся истомилась этим вопросом, она буквально изнывала от страха, что он действительно может передумать.

Табунов вздохнул и огляделся. За столом они остались вдвоём – из кухни доносилось звяканье посуды, со двора – громкие хмельные голоса отца и зятя.

– Ну а если и передумал? – устало бросил Табунов.

– Ну вот так и знала, – ойкнув, заныла Татьяна.

– А ну ша! – рассвирепел он, с внезапной гадливостью морща лицо. – Ты ж сама хотела этого! Нет? Перед моим отъездом кто сопли развёл?!

– Нет! нет, Витенька, братик, то ж – со страху, по глупости. А… а… Ты знаешь, как я боюсь её, она же… – Татьяна проглотила ругательства, на мгновенье поперхнувшись ими. – И… и… да ты ж сам так далеко втянул меня, какого дьявола тогда… Надо, братик, обязательно надо. И ведь готово уже всё, лишь… Ну ты сам подумай, по-хорошему подумай. Что – начальник ты теперь? Так и леший с тем. Что меняет-то? Ты ж сам говорил: риска – никакого. Всё – тютелька в тютельку. Даже если не получится – никаких ниточек-верёвочек к нам. Так? Ну – так?

– Ну…

– Вот тебе и ну! Чё ж ты, как этот на сковородке?

– Да нишкни ты!.. какая сковородка? Что ты всё суетишься? Небось и деньги уже все наперёд распределила, а? А в долги ещё под них не влезла?Дура! – прошипев всё это, Табунов свирепо уставился на сестру. – Да не поджимай, не поджимай губёнки-то. Дура и есть! Что, разве умно с этим сегодня ко мне лезть? Может, сегодня, в мой день – могла бы и потерпеть? Или невтерпёж?

– Измаялась, Вить… Оказывается, тяжело-то как это. Скорей бы уж, что ли. Сил нет каждый день ходить, смотреть на неё. Или так уж, или эдак. Как посмотрит на меня, так и… ну всё, думаю, знает! Вон посмотрела как…

Табунов смягчился.

– Ладно… ничего я не передумал. Додумываю – да. А додумывать и передумать – не одно и то же. Крепко-накрепко думаю я, поняла? Потому что – не идиот. Лучше сейчас всё додумать, чем потом… Когда уже поздно… Поняла?

Сестра кивнула с готовностью.

– Хорошо, братка… Вот и ладно. Пойду я… с посудой матери помогу.

Провожая взглядом сестру, Табунов подумал: «Интересно, а что она испытывает? Неужели только страх, что я могу передумать? Ах, да… Ещё и Зимнякову свою, Райпо эту, боится…». Ему вдруг захотелось окликнуть сестру, вернуть и спросить, вытянуть из неё – а чего ты ещё боишься? Мучает ли тебя ещё что-то?..

Вдруг стукнула форточка, и Табунов увидел в окне отца.

– Витю-ха! – заговорщицки подмигнул он, протискиваясь головой в форточку. – Ты это чего тут? Один сидит, – обратился он уже к зятю, чья фирменная физиономия тут же прилепилась носом к стеклу. – Надо поддержать. Витю-ха! Сын, держись! Счас идём – наливай!

И вдруг заорал песню дурным голосом:

– «Вот кто-то в г-о-о-орочку-у-у-у поднялся-я-я-я-Я!» Ха – кто-то! Это у вас там – ктой-то! А здесь вам – не ктой-то! Здесь – сын мой! поднялся!

– Ба-тя! Дорогой ты мой старикан! Ты думаешь – что? Ты думаешь это вот,

за что пьём… мы… за что пьем сегодня – это вот только этим заработано? –

Табунов постучал костяшками пальцев себя по лбу, – и этим? – похлопал по шее. – Фиг! Это ещё и вот этим!

И он заобхватывал себя – за одно плечо, потом за другое, силясь достать до позвоночника и провести по нему пальцами. Долго не выходило, пока не догадался завести руку снизу.

– Вот! вот! вот! и этим! Нет, н-е-е-е-т, батя, не хребтом – хребтом, это когда мешки тягают. Позвоночником! Какая разница, говоришь? Э-э, разница большая. В армии, когда служил… Вот там мы и прозывали «позвоночниками» тех, кто гнулся перед начальством. Они, знаешь, какие эти «позвоночники» – гнутся, бать, как шланги, и – на полу-сог-ну-тых-х-х! Ну, точно! Глядишь – одна «сопля», лычка то есть, на погон, другая, третья… но, бать, клянусь – там я не гнулся. Потому как – противно! А вот на гражданке… О, гражданка! Она, бать, совсем другая статья. Армия, она – что? Она временная. А гражданка – эге, она… она уж по гроб жизни. Гражданка-то… Ну, бать, бать, ты… ты подожди. Ну, знаю, знаю я, как ты… Ну да, сам же и рассказывал. И это… Ну, бать, подожди… Подожди, говорю! Тьфу ты! Хорошо, говори, коли приспичило… Тебе чего? Водки? А с катушек не того? нет? Ну, давай по маленькой, бум здрав бояре… Ф-фу!! Ёёё… Ух! Гадость какая… Ты закусывай, закусывай, бать. Заешь, заешь, говорю, бать, а то у тебя глаза уже разные. Ничего? Ну-ну…

Да не ори, не ори, мать со Светкой разбудишь… Ну вот… На чём я того… остановился… А! Завод, значит. Ты думаешь, бать, диплом и голова на плечах – это пропуск в люди, да? Чёрта с два, это тебе только кажется. Нет, и диплом, и голова – хорошо, конечно. Но только при условии, что голова твоя – есть продолжение позвоночника. Сечёшь? Ну да, ну да, бать, только… нет, ты прав, чего там, но… бать! оно ж всё сложнее.

Ну вот, к примеру… к примеру, приезжают наши кураторы из министерства. Куда их сразу? Конечно, не на завод. Есть там у нас… Вернее – был, был, сейчас-то прикрыли лавочку, со страху… Думаю, временно… Говорю, есть у нас один хитрый домишко… гостевой… на берегу, так сказать. Шашлыки, коньячок… всё прочее, что полагается… Я-то, разумеется, ни сном. Ни духом. Работал себе, кульман-то он ведь ба-а-льшой, если хорошенько стараться, так из-за него ни черта ж не увидишь, всё чертишь, чертишь – инженер, понимаешь! Конструктор! Чертила! Ну а тут мы как-то пикничок, значит, сообразили, всё бюро, значит, на природу. Ну а ты, бать, знаешь, я в шашлыках толк знаю, жарю – так ой-ё-ёй, за уши тяни – не оттянешь. Ну и вот… порадовал коллег – да и забыл. Опять себе работаю, черчю, чертю… черчю… тьфу! Вычерчиваю, значит. Стараюсь, в общем, идеи кой-какие генерирую, и знаешь, вроде получается. Рацухи наклёвываться стали, а вскоре первое изобретение сделал. В общем, старался, не ленился. А что? Работа мне нравится, люблю, можно сказать.

Во-от, а тут вакансия старшего инженера нарисовалась. Ну, думаю, моя. Кроме меня – некому. Были, правда, в бюро ещё два молодых, но – так, пустышки. Да старый один, но тот железобетонно вне игры, ленив, как сто ленивцев. Стало быть, я и приготовился к повышению, и вдруг – бац! бац! и мимо. Старшего дали одному из пустышек. У него, видите ли, дядя где-то там…

Да! А до того ещё ко всему прочему начальник бюро ко мне подъезжал, ну, когда я изобретение-то сделал. Могу, говорит, расчётом помочь, да и вообще – без соавтора несподручно, дескать. Ух-х, гнида, он уже одного нашего так оседлал да и поехал, мне потом порассказывали. А со мной – не вышло. Вот он и… Обломил мне повышение категории… Ну да хрен с ним. Тем более, что я теперь в его кресле… ха-ха! с сегодняшнего… нет, пол-второго уже, утро почти… со вчерашнего, стало быть, дня. И что важно – всё по-честному, бать. Не подсиживал. Сам, дурачина, свалился. Всё спиртяга заводской… Прощали ему, прощали, а теперь вот не простили. На пенсию – с почётом. И правильно сделали. Да, бать? Ха-ха-ха!

А! Так я, значит, о шашлыках. Приезжают как-то опять эти…. Министерские. Ну и, как положено, встречу им. И ни с того, ни сего попал я вдруг в «команду», да ещё – первым номером. «Команда» какая? Ну, бать, как какая – продукты закупать надо? Домик подготовить? Застолье организовать? Во-во, она самая – прислуга. Ты, бать, не в бровь, а в глаз. Прислуга с высшим образованием, с дипломами инженеров. А я туда угодил по той счастливой причине, что главный наш кулинар-умелец на то время слёг, прихворнул, значит. Ну, тут кто-то и вспомнил те мои шашлыки на пикнике. Да, бать, так я и оказался в той «команде»…

Постой, бать, да постой, говорю! Не был я лакеем! А вот так – не был, и всё! Ну, шашлыки жарил, да, и что тут лакейского? Нормальное мужское дело – мясо изжарить. И картошку к нему сварганил так, как никто кроме меня не умеет. Лакейское – оно в другом заключается, бать. Сейчас поймёшь.

Объясняю: «команда» согласно заведённого порядка всегда обедала отдельно. В людской, так сказать. А я, как узнал это, сказал себе: я не я буду, но за одним столом с «барами» сидеть буду! Мне уж доложили тогда: тот, кого я заменял, обычно представал перед этими, гостями и нашими начальниками, с распаренной, усталой, но осчастливленной по гроб жизни рожей и чуть ли не с поклоном ставил на стол главное своё блюдо – поднос с шашлыками. Его покровительственно хлопали по пропотевшему плечу, благодарили и неискренне звали за стол. В ответ он также неискренне отнекивался и почтительно удалялся в «людскую». Ритуал! Ну а там он ахал пару стаканов водяры и принимался клясть злодейку-судьбу. Ещё бы! Его ведь как наградили за шашлычное мастерство старшим инженером лет десять назад, так он в этом чине и пребывал. А чего он, собственно, ещё хотел? Он же сам туда – в людскую – загнал себя. А я – дудки! Батя! я знаю, где моё – моё! – место.

Ну вот, прежде чем, значит, шашлык дошёл до кондиции – я за семь минут до готовности поручил переворачивать шампуры помощнику, а сам быстро выкупался в реке, переоделся в заранее приготовленную смену одежды – всё свежее, отглаженное, и – вперёд. Так вот, бать! Я, занеся шашлыки, не делал счастливо-усталую рожу и – тем более! – не стал отнекиваться, когда пригласили за стол. Я сел, бать, и через час там освоился. Я, бать, не лез со своим разговором, но если меня спрашивали – охотно и нескучно отвечал. Шуткам смеялся, и сам шутил. На производственные темы – это вообще песня, ты знаешь, бать, я люблю и умею о заводе интересно рассказывать.

В общем… В рот я там никому не смотрел, позвоночник держал прямым. Прям был мой позвоночник – веришь, бать? Прям! чёрт возьми… Но – гибок…

После их пятой рюмки, а моей – только второй (я по целой-то не люблю заглатывать, ты знаешь), пил я уже с кем-то на брудершафт. Кто-то мне чего-то уже сулил…

Но, бать, я не дурак, я знаю, что русского человека в застолье не стоит так уж буквально понимать. Он проспится, и очень может даже статься, что, встретив тебя вскоре на улице, даже не поздоровается. И не потому, что западло ему с тобой здороваться, а потому, что – не узнал! Но это – после первого застолья. После второго, максимум – третьего не только поздоровается, но и шляпу приподнимет, и руку подаст, и на заметку возьмёт. Ну а раз взяли тебя на заметку, раз зацепился за их внимание – не зевай, подтягивайся! А чтобы подтянуться и – выбраться, тут, бать, мускулы нужны, профессиональные мускулы. Наращивать их надо. Ну, я и наращивал. Ты знаешь, как я впахивал – по четыре часа, бывало, неделями спал! Пониженное давление схлопотал… Ты помнишь то моё изобретение?

Бать, ты что, спишь, что ли? Ну-у, бать… Ну, тогда давай по койкам. Вставай. Вставай, вставай. Вставай, говорю! Вот так, пошли-и. Я тебя сегодня уложу на веранде, мать постелила тебе там. Знала, что укушаешься сегодня. Да и я не лучше. Тоже… Но ведь повод какой, а бать? Ну-ну, что за спотыкач, не спотыкайся, чуть не уронил я тебя. Так, стоп! Прибыли. А ну-ка, дай я тебя раздену. Та-а-к… Всё? Всё? Порядок, батя? Ну и спи тогда. Спи давай.

Эх-х, батя, батя… Ведь если по большому счёту – мура всё это, мура-а… Точно тебе говорю… Карабкаться – противно, бать, с души воротит. Я ведь это – я себя утешаю только. Дескать, с барами за одним столом сижу. Какие баре, бать? Они ж тоже все хребтом работают. Перед своими барами. Только не тем, на каком мешки таскают – не-е-т, здесь другой хребет – внутренний. А, я ж говорил – позвоночник… Беседовал, бать, я с ними – скучно, бать, скучно. Они ж не о деле думают, даже когда о деле говорят. Мы же с ними такими, с этакими, знаешь, в каком этом самом уже сидим? Советское – значит, лучшее. Тьфу! А! Чего уж там…

Бать, так может, чем так-то вот подличать – по отношению к себе к самому ведь подличать приходится, бать, понимаешь? Как ни называй это иначе, а по сути-то… А ну как потом это и на других перекинется? Жизнь-то, если так-то вот жить – она ж заставит, зараза, и дальше… Так не лучше ли… Вместо мелкой, размазанной по всей жизни подлости… Взять, и один раз… Р-раз! – и сразу в дамки! Нет… Какие дамки… Мужик я или кто… В ферзи! Нет… Опять дамское… Так куда… это самое… Мужик попадает… После этого, когда – р-раз!.. Не пойму чего-то… Эх-х, полным полна моя коробочка!.. Донести бы, не упав!..

Век XXI, десятые

Разоблачение любви

Не подерутся?

Он её любит, она его любит.

Значит, подерутся…

(Вампилов. «Утиная охота»)



Начиная с этого места счётчик Небесного Таксиста-гондольера начал работать с перебоями – в нём что-то вдруг скрипнуло-пискнуло, и через пару секунд защёлкало как-то не так, как прежде; рубли с копейками в электронном окошечке згинули, и вместо них появилось нормальное: «Глава 38». И далее – просто цифирки побежали, без рублей-копеек. Ну ладно, сказал я себе, так значит и надо. Посмотрим, насколько Небесного Таксиста, этого гондольера штопаного, хватит – возить нас без привязки ко всеобщему эквиваленту.



38. 01. Сошлись лягушка с ванькой-встанькой…

О, Небо! Умоляю мне простить

Упорное к мужчинам отвращенье!

(Карло Гоцци. «Турандот», перевод М.Лозинского)



После ночных посиделок с Ладимиром проснулся я поздно. Настолько поздно, что приспел как раз к обеду. Одна из хозяек меня покормила, опохмелила домашним пивом, какого я и не пивал-то никогда, и всё это она проделала так легко и дружелюбно, с шутками-прибаутками, что я растаял, рассиропился, что твой грушевый сироп. В моём доме со мной уж давно так не обходились. Так давно, что и не припомню, было ли подобное вообще когда-то.

Ну и, как часто это бывает, напряжение, державшее меня в своих тисках уже не первый месяц, вдруг резко отпустило – и я поплыл. Мне стало тепло, уютно и лениво. И как-то так само собой вышло, что забрался я опять в свою постель да и уснул. Мгновенно.



Проспал я до вечера, почти до самого ужина – разбудил меня вернувшийся с работы Вернигора. Он выглядел уставшим, но довольным. Поев в кругу семьи, мы снова удалились с ним в «кают-компанию», и снова потёк разговор.

– …Ладимир, ты прости меня… Уверяю тебя, не в моих привычках лезть в чужую жизнь… Тем более семейную… Хотя, что это я… Твоя жизнь – не чужая мне… Несмотря на разлуку… Даже такую, в пол-жизни разлуку… Веришь, нет? Ну а если веришь… скажи… Мне правда это очень важно… Не из праздного любопытства, вовсе нет. Ты меня понимаешь?

– Гойда, у тебя язык за зубы запинается. Успокойся, друг мой! Я прекрасно понимаю, что две лады в моём доме – это не вопрос частной, семейной жизни, в которую «Не сметь совать свой нос!» Это называется – смена жизненной концепции. И на твоём месте я бы тоже… как бы это сказать… впал в озадаченность, что ли.

– Да какая озадаченность – в прострацию я впал! Ты же не знаешь, откуда я к тебе прилетел! Я из полной катастрофы своей семейной жизни к тебе прилетел! Я там с женой в одном-единственном экземпляре запутался, приезжаю к тебе – а у тебя тут целый гарем. Две жены – это как? Как тебе это удалось? А главное, как тебе продолжает это удаваться?! Я же вижу – ладно живёте. И меж собой они обе-две ладят. Это как? Невероятно, но факт: две хозяйки в доме. Две жены – и не восточные, а самые что ни на есть русские! – одновременно. За одним мужем. Колись, старый распутник! Как ты докатился до таких потрясения общественных устоев?

– Ага, это ещё разобраться надо, кто – распутник. Я, или все вы, которые при единственной законной жене с противозаконными любовницами кровати расшатывают. Ну а насчёт общественных устоев… А тебе не кажется, что это – давно уж не устои? А – застои? Застоялась вода в вашем общественном пруду. Загнила. Да и не пруд это уже – болото…

Вернигора махнул огромной своей ручищей, и лёгкий порыв воздуха, вызванный этим кратким мощным движением, овеял мне лицо. Вдруг захотелось всё-всё ему рассказать – поведать то, чего я никогда и никому. Никогда и никому! Что ж, теперь – или никогда…

И я начал рассказывать:

– Моя первая жена однажды на мой отчаянный вопрошающий крик души и распалённой плоти – дело было в постели – «Да любишь ли ты меня, в конце-то концов?!» – честно ответила: «Нет, наверное». – «А что же тогда держит тебя со мной?» – помнится, изумился я. И получил незамысловатый ответ: – «Не знаю. Привычка, наверное… Просто привыкла, понимаешь?»

– Глупая, – поморщился Ладимир. – Разве можно такое мужу говорить?

– Год после этого мы искренне пытались, что называется, склеить разлетевшееся черепки. Точнее, больше пытался я. А ей было как-то… Ну, вроде того, что получится сохранить – хорошо, а не получится – да и плевать. У меня вообще было ощущение, что она отвращение ко мне питает. И даже больше – не ко мне только, а вообще – ко всем мужикам. Ну… В конце концов развелись. А через полтора года встречаемся случайно, и она мне вдруг признаётся, что после меня у неё ни с кем не получается. «Я им всем говорю: да куда тебе, у меня знаешь, какой муж был!»

– Ещё раз глупая…

– Конечно, глупая. Хотя… Знаешь, там без магии, мне кажется… да что кажется, уверен! – без чёрной магии точно не обошлось. Я и сам так сразу подумал, и она мне потом, в ту нашу случайную встречу, рассказала, что к бабке одной ходила, так та сразу ей о порче… или сглазе (сейчас уж не помню) сказала и тётку ей описала в точности! Даже про бородавку сказала!

– Какую тётку? – не понял Вернигора.

– А! – спохватился я. – Это я вперёд забежал. Сейчас, всё по-порядку… Случилось всё, как сейчас помню, после возвращения жены с Кубани, где она гостила у своей одинокой тётки, старой девы, которая была старше племянницы всего-то на пять лет. Мадемуазель ещё та – страшная, с выдающейся бородавкой на каком-то таком… шишковатом носу и прилепившимися к нему булавочными, такими… м-р-р! глазёнками. Ну, словом, из тех прямо-таки образцовых дурнух, на которых у мужиков, даже самых неразборчивых, подъёмным краном не поднимешь… Ну совершенно невставаемый случай! И вот представь: возвращается моя из отпуска, да не одна, а с этой несчастной кикиморой, которой – под сорок уж, а ни мужа, ни детей. И вот сразу я почувствовал: вернулась моя любимая совсем другой. Чужой! Равнодушной, как!.. Даже какой-то брезгливой ко мне! Я вначале ничего не понял – почему, за что. Я-то в её отсутствие веранду отремонтировал, новый забор поставил, всё своими руками, в предвкушении, как порадую свою любимую, свою ненаглядную… И в карьере у меня тогда рывок наверх случился. Прямо перед её приездом, дня за два. И вот – приехала. С этой чудой-юдой…

Я передёрнул плечами, словно затвором карабина.

– Отлично помню своё первое ощущение от встречи с гостьей – точно огроменной волной чёрной зависти меня окатило. И потом, сколько раз бывало: ни с того ни с сего вдруг почувствую, будто змея холодная вползает в меня и кольцами, кольцами скользкими по душе – шшшир, шшшир ! Оглянусь вокруг – а это старая дева на меня целится своими буркалами. А жена… Ходит по дому, а я… Ну будто умер уже для неё я, нет меня. Мимо проходит, как проходят мимо шкафа. Я в какой-то момент даже ощупывать себя принялся – здесь ли я? Может, нет меня уже – во плоти-то? Американский фильм «Призрак» с Патриком Суэйзи и Деми Мур помнишь? Так вот я тоже вдруг ощутил себя призраком! Что-то говорю – не слышат меня. За руку трогаю – не чувствуют меня. Окликаю – да, посмотрят, но как будто сквозь. Бр-р! До сих пор, как вспомню, так дрожь и подмышки в липком поту…

Меня снова передёрнуло.

– После развода она совсем потерялась… Квартиру, что я ей купил и обставил, сначала поменяла на другую в другом городе. Потом вернулась. Пыталась сойтись с кем-то, но надолго никто не задерживался… А потом узнаю случайно – опять всё продала и уехала. И знаешь, куда? Туда, где мы с ней поженились и где, пожалуй, прошли наши самые счастливые денёчки… А сейчас даже и не знаю, где она, что с ней…

Я умолк, уставившись куда-то далеко-далеко, в одну неведомую точку.

– И долго ты холостяковал? – вернул меня к действительности голос Вернигоры. Он сидел, навалясь локтями на стол. Внимательные глаза его, несмотря на то, что отливали серо-голубой сталью, светились участием и пониманием.

– Какое там – долго… Через год женился. Медовый месяц провели на море, и вот ведь какая штука, брат – уже тогда я всё про неё, свою новую, понял. Провидел, как встарь говорили. Только – не поверил. Но не тому, что разглядел в ней, не поверил, а тому, что не справлюсь с этим. Мы ж на русских народных сказках взрощены, вот я и возомнил себя Иваном-царевичем, а избранницу свою соответственно – царевной-лягушкой.

– Что, такая страшная? – осторожно пошутил Вернигора.

– Нет, такая холодная.

– В смысле?

– Ну, если коротко – не по сказке пошло. Думал, что взял в жёны царевну-лягушку, а оказалось – просто лягушку. И как я ни старался, что я ни делал… Не удалось мне отогреть мою лягушонку. Видимо, и я царскими кровями не вышел, не царевичем родился, а… а ванькой-встанькой каким-то.

– В смысле? – опять поднял брови Ладимир.

– А по принципу «упал-отжался-женился». И снова – «упал-отжался-женился». Ванька-встанька и есть. Ведь не год, не пять – чёртову дюжину лет прожил с первой женой, мог бы ума-разума набраться, так ведь нет! Сменял шило на мыло, теперь весь в мыле и душой – на шиле!

Я коротко и невесело хохотнул.

– Я мучился, конечно, пытался разобраться – в себе, в ней, в нас, что не так, что сделать, чтобы стало так… А однажды вдруг, так вот сразу – враз! понял: главная характеристика моей второй, моей нынешней жены – наездница. Муж для неё – транспортное средство, с помощью которого она движется по жизни. Цель, целеполагание да процесс движения – всё, что ей нужно. Прошлое, настоящее – какая фигня! Главное – что там, впереди. Движение, во что бы то ни стало движение – единственно, что ей нужно. Достигнутое, то, что здесь, – не ценится, оно ведь уже здесь. Уже – не цель! И потому нет радости – ни от чего. Ибо цель для таких, как она – горизонт, который всегда – впереди. Жжж-зззз,– жужжит-зззудит магистраль. Скорость, кайф, жми на газюльку – и вся недолга! А отношения, их выстраивание или тем паче – подстраиванье под жизнь мужа (ещё чего!), проявление тепла, внимания и прочая лабуда – это ведь всегда остановка. Это надо всмотреться – не вдаль, не в полотно стремительно надвигающейся и уходящей под твои гениталии и копчик магистрали, магистрального направления жизни. Это надо вслушаться в свою семейную жизнь – бррр! Какая скука! Вот это самое выражение скуки – сколько раз я наблюдал его на лице жены в моменты, так сказать, вынужденного общения со мной.

– Ну а ради чего такие муки? – поинтересовался Вернигора. В голосе его я не ощутил обычного в такого рода беседах любопытства, голос его чем-то другим был окрашен, пока не понятным мне. – Тебе ж разрешение Святейшего Синода на развод не требуется. Отчего ж не разведёшься?

– Так ведь люблю! Несмотря ни на что. Двадцать лет скоро исполнится свадьбе, а всё, как молодой, – посмотрю на неё, и млею. Уж не говоря о ещё более важном – о том, что дочь, сын… Рвать им сердца напополам – рука не поднимется. Ладно – дочка, она уже взрослая. А сын? Как он без меня? А я вообще без него себя не мыслю. А жена как без него, если я его с собой заберу? Нет, делёж детей – резать по живому, по живым душам – даже представить себе не позволяю. Ну а дом – общий? Наша усадьба? Мы ж вдвоём всё – в душе родили, потом строили-обустраивали… Что – продавать всё? Нет, не продать, потому как это всё равно что себя продать… Да разве только это? Она же всегда в моих делах помощницей была. Короче… Всего не перечислишь, что нас соединяет.

Сказав это, я удивлённо воззрился на Вернигору – будто сам только что удивился, сколько скрепов, оказывается, нас связывает. Вздохнув, я, что называется, подвёл черту под сказанным:

– И вообще – я иногда думаю, что мы жён своих не выбираем. Что и вправду браки на небесах заключаются. Что они нам, как и родители, как и дети, не случайно даны. И даны не только для того, чтобы род продолжать и не в одиночку по жизни шагать – нет, не только. Жёны нам ещё для чего-то посылаются… ну, для урока, что ли, чтобы мы поняли то, до чего в прежней жизни не дотумкались… А я… Подумать только: общий стаж в браке… браках – тридцать с лишним лет, а почти ничего ещё не понял и мало чему научился. Как так, Ладимир? Ну просвети ты меня, тёмного! У тебя-то всё по-другому! Ёщё и как – по-другому! Видать, волшебное слово знаешь. Поделишься?

Я счастлив попасть к тебе в сети!

(Из услышанной по радио песни)



И зачем только люди женятся?

Положено.

(Х/ф «Загадочный пассажир» (Польша)

от двух Ежи – автора сценария Лютовски

и режиссёра Кавалеровича)



– А и поделюсь, – спокойно ответил Вернигора. – Тем более, что начинал я не лучше твоего. Но хорошо то, что первый брачный опыт с последующим расставаньем мне, в отличие от тебя, пошли на пользу. Пережив всю бодягу, я сказал себе тогда: всё! никаких жён. Никакого брака. Если какая по сердцу мне придётся, а я придусь по сердцу ей – добро пожаловать в мой дом, и – живи, милая, на радость – себе, мне, деткам, если Бог даст, появятся. Но – никаких печатей в паспорте. И как следствие – никаких уз Гименея. Ты только вслушайся, друже, – узы Гименея! И это вот ещё выражение мне нравится: связал себя узами брака. Меня когда с Людмилой тряхнуло, я вдруг все эти словеса ритуальные совсем по-другому расслышал. Узы – это ж по словарю цепи, оковы, путы. То, что стесняет, обременяет, ограничивает свободу действий. Брак – ну, известное дело, хорошее дело браком не назовут. Вроде бы шутка, а на самом деле – только переведено в шутку. И, наконец, Гименей. Античный Бог брака. Всмотрелся-вслушался я в этого Гименея… Так! Погоди, проверочный тест. А скажика-ка мне, брат мой Гойда, что тебе слышится в сём имени?

– Гименей? Гименей… Ги-ме-ней… Нет, Ги-меней… Ги-меня… Ги – гибель… Гибель меня?!

– Ай, молодца! – восхитился Ладимир. – Слушай, ну какого чёрта ты уехал? Единственный человек, который всегда с полуслова меня понимал – и пропал на столько лет!

– Мне тоже тебя не хватало… Так, Ладимир! Не отвлекаться! Гименей, стало быть, начальник узилища, тюрьмы, стало быть. Это я понял. Что дальше?

– Ну да. Узы Гименея – буквально означает «губящие меня узы». Понятно, что изначально это означало «губящие меня прежнего, холостого», но со временем как-то всё усугубилось. Не так ли? И вот когда я это понял, я и сказал себе: никакого брака. Брачный союз – бракованный союз. Почему бы не выбрать просто союз?

Я пожал плечами.

– Ну, многие молодые так сейчас и поступают. Съезжаются, живут. Не понравилось – разъезжаются, и опять свободные. Твоя-то фишка в чём? Разница – какая?

– Поначалу – никакая. А потом, если душами совпали, или если не идеально совпали, но притёрлись да и срослись, разница получается уже огромная. Принципиальная. Тут уже – не варианты и вариации, тут – настоящая смена концепции. Так сказать, смена общественной модели взаимодействия полов на модель персональную, личную.

Ой!

Да ладно, чё ты!

(Данила Багров в постели американской

теледивы, легендарный х/ф Алексея Балабанова «Брат-2»)



– Смена концепции, хм! Поясни!

– А легко! Ты, конечно же, слышал формулу «Любовь и голод правят миром»?

– В оригинале немного иначе: «И чтобы мир был молод, Царят любовь и голод»… Шиллер.

– Ну, с учёным человеком завсегда приятно иметь дело! Так вот, Гойда, в моей жизни эта формула сыграла огромную, если не определяющую роль. Однажды, уже изрядно налюбовавшись на сей мир, которым правит вышеназванная роковая парочка, индюк да цесарочка, я сказал себе: мне не нравится такой мир. И такая царствующая чета. Меня даже не интересовало, кто из них более виноват в том, что вокруг творится.

– Мир таков, каков его управители, или управители таковы, каков мир?

– Совершенно верно. Множество умников свернуло себе на этом шею. То же самое рисковали сделать и мы – помнишь наши безконечные разговоры? Ну хотя бы в твой прошлый приезд?

– Ещё бы… Я даже в своей книге их использовал.

– О, это правильно. Может, другим будет наука. Чуть-чуть, и угодили бы мы в колею, которую так усердно прикатывали да заглубляли веками! предыдущие поколения. Поразмыслив, я решил выскочить из неё. Из этой ловушки. Из безконечного выяснения, кто виноват, Сталин, чи ещё Ленин? Николай Рыбий Глаз, или пшют Керенский? К тому же Россией этот постылый мир не заканчивается, ну давайте потратим жизнь на разбор полётов Гитлера и Муссолини. Наполеона и Карла Великого. Ну вот скажи мне: когда в президентской республике есть президент – зачем определять степень взлётов, залётов и недолётов премьер-министра? Любовь и голод. Либо ОНИ управители, либо поэтическая метафора. Я решил, что управители. И все остальные мне стали неинтересны, как приводы в моторе автомобиля. Я не автослесарь – мне достаточно уметь рулить автомобилем. Ездить на нём. И вот когда я это понял, вот тогда и задумал построить свой мир – без любви и голода.

– Ничего себе… – заёрзал я беспокойно. – Ну, без голода я ещё могу понять. В сытости чего ж не жить. А как же без любви?

– Как? Трудно. Слишком долго нас приучали, что жизнь без любви не жизнь. А ты фильм «Любовь и голуби» хорошо помнишь?

– Ещё бы.

– Помнишь диалог: «Вы своего мужа любите?» – «Ну, не знаю… Кака така любовь… Я дышать без него не могу». Муж для неё – как воздух, а что такое любовь – она и не знает. И знать не хочет, потому что промеж них не любовь – промеж них лад был! И не только, натурально, в областях промежности – во всём. В быту и бытии. Они жили в ладу с собой и друг с другом. Ладно жили. С заглавной буквы – в Ладу!

– Другими словами – в любви и согласии.

Вернигора укоризненно покачал своей большой кудлатой и бородатой головой лесного богатыря.

– Гойда! Ну как тебе не стыдно – ты же словесник. Неужели не чувствуешь разницу? Когда я говорю «в Ладу» или «ладно», звучит «ладна», то есть «лад наш» – ничего ни убавить, ни прибавить. Определение самодостаточно. А когда ты сказал «в любви», то непременно нужно добавить «и согласии». Что означает: просто любовь, одна любовь, ну… короче, одну её запускать в отношения между мужчиной и женщиной – себе дороже. Ну не зря же все без исключения песни – о любви. 99 процентов – о любви мужчины к женщине (или наоборот), а оставшиеся – о любви к Родине. Причём 99,9 процентов песен о любви к женщине составляют песни о несчастной любви. Вершина которой – роковая страсть…

Вернигора состроил жуткую гримасу.

– Да и вообще, что такое эта самая любовь? Ну давай вспомним, как мы в десятом классе с тобой в слова играли. Только – в свою собственную игру. Помнишь, как мы неожиданно обнаружили, что подушка – ничто иное как то, что кладут под ушко?

– Ага. – обрадовался я. – Или что будущее – буду ещё? Да-а, как мы радовались с тобой, что в языке правят бал не случайности, не произвол носителей языка (как хочу, так и называю), а – потребность разума в точном обозначении предметов и явлений.

– Замечательно сказано! А теперь давай применим этот золотой принцип в отношении слова любить. Любить – лю-бить. Что ж такое это самое любить? Это когда в начале ЛЮтики («Ах, да в моём садочке – лютики-цветочки!»). При этом мало кто знает, что пресловутый лютик – трава с жёлтенькими (под солнце рядится, сволочь!) цветками и… ядовитым соком. Вот тебе первая половина слова любитьлю. И когда ты, натешившись цветочками, хлебнёшь ядовитого соку – в дело вступает вторая половина слова, второй корень – бить. И вот если исходить исключительно из смысла языковых корней – а именно так только и нужно осмысливать вещи и явления – то и выйдет, что любовь – это когда тебя лютиками в садочек заманят, нарвёшь ты их цельный букет, а тебя вдруг – хрясь! Немилосердно лупцевать начинают. Причём этим же самым букетом лютиков – по мордасам, по мордасам! И ты бы уж и рад из садочка-то, из этой райской кущи ноги свои унести, да где там – в куще-то люлька, а в люльке – лялька. А ляльку-то – любишь! Всё. Для совестливого человека круг и замкнулся. Как английский замок – не предупредив.

– Эх, и ничего себе… А я как-то с этого ракурса не догадался посмотреть…

– А меня будто озарило. Это когда мы с Людмилой… Я ж тоже поначалу всё пытался понять, чем это я оказался так нехорош… Как, отчего, почему, зачем? Шёл, шёл, а потом – бац! зацепился за люк, как это я позже назову…

– Какой ещё люк? – недоумённо перебил я. – Я правильно расслышал – ты сказал люк?

– Люк – это образно. Слог «лю» меня зацепил. Просто я обратил внимание, что в русском языке он какой-то… Ну, не такой нарядный, умилительный, как принято думать. Скажем, наряду с кучей слов с корнем люб и упоминавшимся лютиком есть в этом корневом гнездилище слово лютый. Цветок лютик – и вдруг рядышком лютый затаился. Да я тебе больше скажу! В словаре Даля есть ещё и такое значение: лютик – злой, жестокий, лютый человек! А в другом словаре наткнёшься на нерусское люмбаго. Правда, красиво звучит? Не хуже, чем любовь. Люмбаго! Так вот, скажу я тебе, они стоят друг дружки, ибо люмбаго – по-русски просто-напросто прострел! В области поясницы. Когда ни согнуться, ни разогнуться. Прямая аналогия с любовью, которая – тот же прострел, только в области сердца. Это если только организм брать, физиологию. А если душу?!

– Прострел… Простреленное сердце… Пухлые амуры с луками. Пронзённые стрелами алые сердечки… – Я помотал головой, наново чувствуя себя приготовишкой в классе Вернигоры. – Ну что за оказия – опять всё на поверхности. Всё открытым текстом. И в то же время, чтобы увидеть это – глубоко-о-о нужно копать… Парадокс. Ладимир, а и глубоко же ты, брат, копаешь. Уж на что я люблю поиграться со словами, но ты… В твоём исполнении это уже не игрушки, однако. Глубоко-то как…

И хочу я, чтоб опять

Позабытым словом Лада,

Всех любимых стали звать!

(Песня «Хмуриться не надо, Лада!»,

слова М.Пляцковского, музыка В.Шаинского)



Лада – милый (милая), возлюбленный (возлюбленная)

супруг (супруга).

(Академический Словарь русского языка в 4-х томах, 1983 г.)



– А ты как думал – в лесу ведь живу. В океане смыслов. Хотя, это ещё не глубина. Мы с тобой, если хочешь, можем и дальше заплыть. Как в детстве – помнишь? – дно в речке мерили. По грудь, по горлышко, с головкой…

– С ручками!

– Ага, так вот сказанное – это по грудь, по сердце. А вот с головкой…Ты в своём университете изучал, небось, славянский пантеон языческих Богов?

– Конечно. Велес, Макошь, Стрибог, Перун…

– А ещё Лада…

– Которая Богиня любви?

– Во-во. Богиня, только не любви.

– Как не любви? Ладимир, я же хорошо помню…

– Гойда, друг ты мой сердешный! Я тебе сейчас одну разумную вещь скажу, только ты не обижайся, да? Вслушайся: «Лада – Богиня любви». Что ты слышишь?

– Что любовь – так сказать, епархия, зона ответственности Лады.

– Нет, это ты не слышишь – ты лишь вчипированный в тебя официальным образованием стереотип озвучиваешь. А ты всё-таки вслушайся. Ну, ты же сам сказал: Лада ведает любовью, отвечает за любовь. Но если Лада – Богиня, а не прости господи, не самозванка рукосуйная, то любовь тогда должна быть ладной?

Так?

– …

– Ну а где ты в любви лад видел? Ты можешь мне назвать хотя бы одну любовную пару, где лад царит? Ну, так, чтобы у них всё шло ладно?

– Подожди, дай подумать… Слушай, Вернигора, но так нечестно – где это видано, чтобы в реальной жизни всё шло ладно? Только в идеале, а идеал, сам знаешь, к нему только стремиться можно. Он как вектор… Как горизонт…

– Значит, не можешь?

– Пожалуй, что и так.

– И никто не сможет. Потому что любовь и лад – вещи несовместные. И одно из ярких доказательств того – песни о любви. Среди которых, как я уже говорил, 99 процентов – о любви несчастной… Где есть страсть – там не может быть лада. Ибо лад – это мера, а страсть – всегда перехлёст.

– Угу. В народе это называется «сперва лямур-мур-мур, потом – тужур»… Но если лад и любовь – из разных опер, тогда объясни мне: Лада – Богиня чего?

– А ты сам чо ли не слышишь? Ну, чувак, напряги мозг!

– …

– Ну же, Гойда!.. Не разочаровывай меня, брат. Мы же с тобой одной крови.

– … Богиня по имени Лада…. Богиня Лада…Чего Богиня? Богиня Лада?!

– Ну наконец-то, старина! Я уж думал – не разродишься.

– Вот так штука! Выходит, имя Лада образовано от слова лад в родительном падеже… Богиня кого-чего – Лада! То есть уже в самом словосочетании Богиня Лада – прямое указание на её, если можно так сказать, специализацию… Ё-ё-о-О-о! И тут всё на поверхности. И опять я ничего не видел! Смотрел – и не видел!

– Вот тебе и «Ё-ё!» Да, друг мой, да. Ты бы мог написать на эту тему целую кандидатскую диссертацию, а то и докторскую сразу. Только защитить её тебе никто не даст. Нет, не так. Защитить-то ты сможешь – засчитать не дадут…

– Да ну тебя, с диссертацией! Куда мне в учёные выси, когда жизнь почти прожил, а и по земле-то ходить без спотыку не выучился. Какая Богиня Лада, когда с земной женщиной, данной мне в жёны, не могу разобраться. Лад наладить…

Я задумался.

– Постой, Ладимир… Если, как ты говоришь, Ладу подменили любовью… А как же Люба? В смысле – Богиня Люба? Она не во всех славяно-русских пантеонах есть, но ведь есть!

– Правильно мыслишь. Есть. Вот ею и подменили Ладу. А уж потом – любовью. А Люба… Вот смотри:



Люба=л+ю+ба=лад+ослабленный уд+Батя, то есть

Лад Бати (Вышнего Отца) ослабляющая.



Врубаешься?

Я молчал. Мне требовалось подумать. И – пообвыкнуть в условиях столь высокогорного смыслового плато. Где воздух, в отличие от плато географического, был не разряжён, а, наоборот, – сгущён до невероятной плотности.

И слова страшного «люблю»

Не повторяйте ей.

(Антон Дельвиг. «Элегия»)



Тут я заметил, что мой вопрос, с которого, собственно, и начался разговор, так в сторонке и маячил без ответа:

– Стой! Ты же так мне и не рассказал: как так сложилось, что у тебя две жены?

– Действительно, сложилось, как ты выразился… Естественным ходом вещей. Который официальным браком нарушен грубо и зримо. Все нормальные это видят, но предпочитают закрывать глаза. Подлость моногамии, абсолютно искусственно внедрённой в общество, заключается в том, что мужчина (и это стало уже общим местом!) по своей естественной природе полигамен. Вон Дмитрий Липскеров, русско-еврейский писатель, пишет с чисто еврейской мудростью, что мудрые жёны это понимают и стараются делать вид, что ничего о похождениях мужа на стороне не знают. Мудрость же мужа заключается в том, чтобы проделать это так, чтобы жена о «леваках» ничего не знала наверняка, а максимум – только смутно догадывалась. Я когда это прочитал, спросил себя: ну и зачем такие турусы на колёсах разводят? Если какому-то конкретному мужику одной мало, и это не индивидуальный выверт, а закладка Вышнего Программиста, то зачем его, мужика то есть, в прокрустово ложе одножёнства загонять? Против природы – зачем переть? И при этом – ложь и изворотливость мудростью величать?

Мой друг даже приподнялся от возмущения.

– Но это лишь часть вопроса. Ибо дело не только в полигамности мужской природы – дело ещё и в практических сторонах жизни. И не одних лишь бытовых, о которых говорила та же Гюльчатай. Если муж – человек глубокий, с развитыми интеллектуальными и духовными потребностями и запросами, то почти невозможно, чтобы все его ожидания и запросы целиком и полностью удовлетворяла одна женщина. Нет, в принципе такое, конечно, возможно, и наверняка такие случаи бывали, но – очень уж редко. И потом…

Вернигора запнулся, помолчал немного и вдруг выдал:

– Да чёрт меня подери! Но прежде пусть мне объяснят, что это такое ваша моногамия! В чём её аксиоматика? Ну вот смотри: жена в идеале должна быть другом. Да? Да. А вот тогда скажи мне, пожалуйста, почему друзей у тебя может быть сколько угодно, столько, сколько широта и глубина твоей души позволят, а вот жена – только одна? Даже судят за двоежёнство! За то, что у тебя любовница, а то и не одна – не судят. Ни-ни. А вот если исхитришься жениться на другой, с первой не разведясь – ты сразу уголовник. За неверность судят? Нет! За любовниц-то не преследуют.

– Ну почему не преследуют? А в исламских обществах?

– Так ведь там за неверность наказывают! И правильно делают! И полное право имеют, ибо там тебе никто не запрещает иметь несколько жён. Столько, сколько потянешь! А у нас – за что судят-то? Преступление-то – в чём? В том, что ты не любовницу завёл, а ещё одну жену?

Я не нашёлся, что ему ответить. А действительно, за что судят? Вопрос интересный, но мне всё больше становилось интереснее другое.

– Послушай, Ладимир… Но если ты исключил из своей жизни такое базовое для нынешней цивилизации понятие, как любовь… Ты что, хочешь сказать, что ты живёшь с двумя жёнами и – совершенно их не любишь?

– Во-первых, не с жёнами, а с ладами. А во-вторых, да. Не люблю. Я их – обожаю! Каждую по отдельности. И обеих в целом.

– Обожаешь?И только-то?

– Ишь ты, а тебе кажется, что этого мало – обожать? Обожать – о-божать! Неужель не слышишь, мастер слова?

– О-божа… О Боже… Так это ж то же самое, что обожествлять!!

– Ага, дошло. И это, между прочим, – вместо уБЛЮдочного люБЛЮ. Ты только вслушайся, Гойда: лю-блю. Что за лю-блеяние? Блювота сплошная. Особенно если вспомнить, что блю по-английски – голубой… Вот для них, пожалуй, это словечко в самый… ну, в этот самый. На слог «ан» начинается.

Я сидел, переваривая услышанное. А Вернигора продолжал раздумчиво:

– Да, для меня мои дорогие, мои обожаемые – богини. Лады. А я для них – бог. В нашем семейном древе я – корень, из которого растут все наши ветви – лады, и веточки – наши дети. Все питаются жизненной силой чрез меня, а я – жив ими, своей кроной. Так и должно быть в нормальной семье… А вообще-то я понял, о чём ты спросил. Если не любить, то – что делать? Каким словом и, соответственно, каким понятием мы с ладами заменили в своей жизни понятия любовь, любить? Да в русском языке знаешь сколько таких слов! «Я тебя обожаю! Восхищаюсь тобой! Я тобой дышу! Счастлив тобой! Нет без тебя жизни! Я не живу без тебя!» Да, кстати!

Вернигора перегнулся через стол и хлопнул меня по плечу – я чуть с лавки не свалился.

– Это уже по твоей казачьей линии, Гойда. Недавно сподобился посмотреть «Тихий Дон» последней выделки, от Сергея Урсуляка. Так там Аксинья кричала: «Владаю и буду владать им!» Очень сильное и точное казацкое слово – владаюВ-лад. А его – в устаревшие! С точки зрения так называемого современного литературного языка неправильное, пожалуй что и непривычное для нашего усреднённого уха, однако… Однако силы в нём поболее будет, чем в нормативном владею. Ты бы пригляделся к нему. Как словесник. Лад – владаю… Сила!

Но объясни – я люблю оттого, что болит,

Или это болит оттого, что люблю?

(Александр Башлачёв. «Посошок»)



Вернигора улыбнулся и дружески приобнял меня за плечи.

– А насчёт того, как оказалось, что у меня две жены… Во-первых – не жены. Думаю, это потому, что я вовремя понял: да, любовь – ловушка (в английском языке это – прямым текстом: лав). Но ловушка не простая, не случайная, а – кармическая. Выбраться из неё, не усвоив урок, нельзя. Вот почему после большинства разводов расставшиеся попадают в новую ловушку – и действительно меняют шило на мыло.

– Что ты имеешь в виду?

– А давай на твоём примере. Как бы ты сформулировал – только очень кратко – какая жена тебе нужна? Разумеется, кроме того, что она должна обладать красотой и умом.

Думал я недолго:

– Ласковая, заботливая, добрая хозяюшка.

– Твоя первая жена отвечала таким требованиям?

– Нет.

– А вторая?

– Тоже нет, – растерянно ответил я.

– Но при этом они – не полные халды?

– Нет, конечно. И у той, и у другой – немало достоинств.

– Но тех, что тебе нужны в первую очередь, нет, – констатировал Вернигора. – Что ж ты на одни и те же грабли наступаешь, брат?

Я молчал. А и вправду – с чего бы это?

– А потому и наступаешь, что из-за неусвоенных уроков карма твоя не убывает в весе. Обычно как думают? Ну, ошибся. Не на той женился. Разведусь, и во второй раз уж не ошибусь. И невдомёк дурачинам, что мы получаем в жёны ту, которую заслуживаем! (да ты и сам недавно о том же говорил, только другими словами). Нас с ними обручают строго в рамках наших – мужских и женских – карм! Ну а кто сего не постиг – ну, Богам ничего не остаётся, как загрузить тугодума по-новой. Старой программой. Теми же яичниками, только в профиль.

Я сидел, как пришибленный. Ох, и садовая ж я голова, если до сих пор не врубился в такую простую схему!

Лесной житель хмыкнул и, поняв по моему виду, что я о себе думаю-переживаю, заметил:

– Да ты особо-то не расстраивайся. Не ты первый, не ты последний. Вы там в своём социуме настолько заморочены…

– А ты, значит, не замороченный?

– Ну, скажем так: мне повезло. Я ушёл в лес, в другое – чистое – пространство. Здесь прекрасно думается. Голова от всякого мусора очищается весьма проворно. Впрочем, мусором я зря назвал… Не мусор – балласт. Как на воздушном шаре. Песок в мешочках. Хочешь подняться – сбрасывай балласт. Я и сбрасывал. Так что свою первую ладу встретил уже налегке. Ясность в голове – необычайная! И хоть была она у меня, ладушка, как на ладони, я всё же не торопился – держал своего коня за уздечку, а гормон – на привязи. Ездил за десять километров к ней, смотрел-слушал, к родителям-родичам её присматривался, как живут, чем дышат… В общем, обжёгшись на молоке, дул на воду. Она тоже ко мне приезжала, примеривалась к хозяйству… Ну, миловались, конечно. Эдак вот год проженихались, а потом сказал: «Мне жена не нужна – уже отпробовал. Нужна лада. Вместо ЗАГса – костёр свадебный. Вместо казённого распорядителя – Боги родные. Тебя – не обижу. Пойдут дети – своё отцовство, фамилию и право наследования гарантирую. Если согласна – давай жить вместе».

Вернигора замолчал, глядя куда-то поверх моей головы. Потом продолжил:

– Ну, зажили вместе. Хорошо, ладно зажили. Часто к нам её лучшая подруга приезжала. Скоро выяснилось – не только ладу мою навестить, но и на меня посмотреть. Ну, мне она тоже пришлась по-сердцу. Однако ничего такого себе не позволяли. Классический любовный треугольник, с ложью, притворством – мерзость. Я бы никогда на это не пошёл. Держались-держались, крепились-крепились, а в один прекрасный – действительно прекрасный! – день подруги мне и говорят: «Ладимир, и чего мы мучаемся? Мы тут друг с дружкой поговорили – давай жить втроём» – «А сможете?» – засомневался я. – «А Бог его знает, – отвечают. – Не отведав – разве поймёшь». Ну и вот. Они настоящими подругами оказались. И настоящими ладами.



Хозяин улыбнулся, как мне показалось – несколько смущённо, будто и сам, даже по прошествии стольких лет, не свыкся окончательно с такой «загогулиной».

– Да, – кивнул я. – Это даже со стороны видно. Любят они тебя…

– Гойда-Гойда… Ничего-то ты не усвоил.

– Ой! – смутился я. – Но как… как сказать-то! О! Владают они тобой! Обе владают!

Вернигора рассмеялся, будто вода ручья по камням раскатилась, и добавил:

– А я ими владаю. Так и живём в полном Ладу. Оказалось, кстати, что они прекрасно взаимодополняют друг друга. Первой больше нравится в саду-огороде копаться, а второй – по дому хлопотать. Правда, кухонь в нашем доме всё же две – на кухне двух хозяек быть не может. Проверено.

– Ну а тебя-то, старый ты хрыч, хватает на двоих? – вскричал я шутливо.

Вернигора хмыкнул и поднялся во весь свой богатырский рост.

– Впрочем, снимаю свой вопрос, – поспешно сдал я назад. – На медах да натур-продуктах тебе, лешаку, и три лады много не будет.

Глаза лесного жителя заискрили.

– Насчёт моей третьей лады не знаю, а вот касаемо второй для тебя…

Он подвесил фразу в воздухе, испытующе глядя на меня. Я растерялся, не зная, как реагировать на эту явную несуразицу. Какая вторая лада? У меня и первой-то не имелось.

– Ты о чём, лешак? Лада из моей нынешней жены – как из ядовитого сока лютика эликсир жизни.

– А ты разве не знаешь, что лучшие целебные мази из яда получаются? – лукаво прищурился мой друг. – Особенно от прострелов помогают. Которые люмбаго.

Мы дружно засмеялись.

– А что, вполне логично. Ты же свою жену какой уж год пытаешься толстым слоем на свою жизнь намазывать, ей это не можется и, естественно, не нравится. Тебе не нравится, что ей это не нравится, ну и оба маетесь. А ты научись брать у неё только то, что она может и хочет тебе дать. А всё, чего тебе не хватает, бери у другой.

А главное – неизъяснимые силы природы

и судьбы, о которых и словом не говорится

в тех книгах, что читали ему приставленные

отцом монахи.

(Алексей Иванов. «Сердце Пармы»)



Понаблюдав за моим растерянным лицом, Вернигора хмыкнул и заключил:

– Ничего-ничего… Из Леды всегда можно вырастить Ладу. Всего-то один знак поменять. Точнее, он сам поменяется, если у нас получится изменить контекст. Видишь, старина, я уже вашим, литератским, языком заговорил.

– Какой контекст? – недоумённо вопросил я. – О чём ты, Ладимир?

– Контекст твоей персональной Книги Жизни, Гойда.

Я растерялся. И попытался припомнить, когда это я успел рассказать Ладимиру о том, как и почему мы с Мечником отказались от заезженного и вконец дискредитированного термина писатель, предпочтя ему вычитанное мной у нижегородца Свечина слово литерат. И – о моей концепции Книги жизни…

– Воистину, пока мы пишем чернилами, Боги пишут нами… – пробормотал я в замешательстве.

– …нашу общую с Ними Книгу Бытия… – добавил Ладимир, глядя своим ясным взором прямо мне в глаза. Как будто из души – и прямо в душу. А может, и правда – из души в душу?

Удивительная способность Ладимира проникать то ли разумом, то ли душой в какие-то высшие, недоступные нам, рядовым необученным, сферы и воздействовать на сферы земные – открылась мне ещё в отрочестве. Помню случай, буквально потрясший меня своей фантастичностью. У Корнея заболела младшая сестрёнка, а родители куда-то уехали. Корней в панике – температура у сеструхи под сорок, таблетками не сбивается, ну, он позвонил нам – мы с Володькой и примчались. Как сейчас помню: Вернигора внимательно посмотрел на девчонку, лежащую в кроватке, отошёл к окну, постоял там с минуту, а потом и говорит: «Померяйте ей температуру». Померяли. Тридцать семь и три. Мы – в шоке. Вот только что была тридцать девять и восемь, а теперь – почти нормальная. Ну и что это было?



И вот теперь – что это было? Откуда он узнал о моей Книге жизни?



– Друг мой Гойда! – рассмеялся лесной богатырь и обеими своими ручищами потряс меня за плечи. – Ты что же думал, случайно здесь, в моём лесу, очутился? По своему собственному произволу?

У меня даже мурашки промаршировали – бравой трусцой по напрягшейся спине. Вспомнились сразу мои странные предотъездные ощущения, будто вдруг оторвало меня что-то от постепенно сбегавшихся в одну решающую опасную точку дел, подняло над суетой – и метнуло, словно камень из пращи, сюда, в вотчину Вернигоры.

– Что ты имееешь в виду, Ладимир? – с опаской спросил я.

– Имею. И не я один – мы оба с тобой имеем. Один из кармических мешков с песком на двоих в общем воздушном шаре. Ну или камушек, если тебе этот образ ближе…

Мурашки рванули уже не трусцой, а рысцой. Я внимательно, даже пристально взглянул на друга и впервые подумал: а ведь я совсем не знаю этого лесного жителя. Я знаю (да и то поверхностно) того, давнего Володьку Вернигору, одноклассника, городского гения, доку во всех науках и забавах, вожака и безусловного авторитета во всём не только для нас, его соучеников по школе, сверстников и ребят старше, не говоря уж о младших, но и для взрослых. Он жил так, что сразу становилось ясно: земное притяжение, безусловное для нас, в отношении его действует как-то иначе. Его движение даже с полётом птицы не могло идти в сравнение – птицам Бог дал перья, хвост, крылья, их полёт поддавался вполне логичным объяснениям. Вернигора же парил неизъяснимо… И неизъяснимы были его возможности и умения. Ну вот сейчас – как он сосканировал, считал мои мысли?

– Да, Гойда, да. Мы с тобой – и не только мы с тобой – в одном кармическом узелке завязаны. Я это понял только два месяца назад, к сожалению. Вернее – показали мне. Потому-то и оказался ты в моём лесу. Жаль только, что не раньше, а только пройдя свой путь до половины…

Я ошеломлённо покачал головой. Потом процитировал:

– «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу»… Ты об этом?

– «…Утратив правый путь во тьме долины», – продолжил Ладимир и покачал, как метрономом, указательным пальцем: – Правильная цитата. Только тебе повезло больше, чем Данте Алигьери, потому что ты очутился в волшебном лесу. Чувствуешь разницу?

– А ты, значит, тут главный волшебник?

– Вроде того, – серьёзно ответил хозяин. – В нашем государстве чтобы по-человечески жить и другим в этом помочь – действительно волшебником нужно стать. Изумрудного города. Ну а какой я «великий и ужасный Гудвин» и какой «Изумрудный город» мне удалось построить – увидишь завтра. Хозяйство моё хочешь посмотреть?

– Спрашиваешь!

– Тогда завтра с утречка и двинем.

И среди вещей бывают, кажется,

живые существа.

(К.Г.Паустовский «Дым Отечества»)



Прежде чем пожелать мне приятных снов, друг мой поинтересовался:

– Да, об отношениях с женщинами… Ну, теперь-то ты понял, чем отличается моя супружеская жизнь в Ладе и с ладами – от новомодной жизни вне официального брака нынешних молодых?

– Кажется, да. Ты не отбрасываешь своих жён, как ракета – отработавшие ступени.

– Ну, можно и так сказать… Хотя ты и чисто технократическое сравнение подобрал. Ну ничего, поживёшь у меня в лесу – в голову начнут и другие сравнения приходить. Живые.

– Например?

– Ну… – коротко задумался Ладимир. – Скажем, всё своё я ношу с собой. А своя ноша, как говорится, не тянет!

И – засмеялся. Он вообще часто смеялся – чисто и звонко, несмотря на низкий внушительный голос, почти бас.

Было уже поздно, я видел, что Ладимир украдкой уж и зевнул пару раз, и лыжи у него явно навострены в сторону своей спальни, но у меня из головы не шли его слова. Те, что о моей жене. Что и она не пропащая. Да как же не пропащая, когда лягушка – она и есть лягушка! И я не выдержал, продолжил больную для себя тему:

– Говоришь, и из Леды можно Ладу сделать? Да я… Думаешь, не пытался? А в итоге – веришь, нет, со своей машинкой печатной разговаривать стал! Не с кем больше – с друзьями видимся эпизодически, а живой души, той, чтоб выслушала и поняла – рядом нет. Вот я и навострился со своей Любавой… Через её каретку ведь много чего моего прошло… Как думаешь – это не того… Не первый признак дурки? С железным механизмом общаться…

– Да ну тебя, Гойда! Тоже мне – сумасшедший… Постой, это ведь у Паустовского, кажется… Да ты должен знать – ты ж всегда любил его. У него на сей счёт… Вроде в романе «Дым Отечества»… Погоди минутку, схожу за книгой.

Ладимир ушёл, а я, разогнав янтарь медовухи по стенкам стакана, меланхолично следил, как заискрился-засверкал-заиграл главный вернигорский напиток. Сделав пару глотков, в который уж раз подивился – отчего такая благодать, такая живительная влага была изгнана из русского застолья. Та же, что начала возвращаться на полки магазинов под названием «Медовуха», никак не тянула на только что отпитую мной. Нет, никак…

Вернулся Вернигора, с увесистым томиком в руке.

– Точно, «Дым Отечества». Не подвела память! Вот, смотри – нашёл:



«Крышка на чайнике запрыгала, застучала. Маша любила всякие сказки, но, конечно, им не верила. Только здесь, в Ленинграде, она поверила, что и среди вещей бывают, кажется, живые существа. Может быть, они ожили после начала войны, когда поняли, что от них зависит человеческая жизнь. Во всяком случае, вещи показали себя верными друзьями. Самым верным военным другом оказался жестяной чайник. Он бурлил, бил паром, согревал руки, шумно жил в промозглых квартирах, пел измученным людям свою вечную песню о жизни. Кроме чайника, были ещё варежки. Они предпочитали мёрзнуть сами, но согревать собой Машины руки. Были часы, тикавшие и день, и ночь, но очень пугливые. От каждого близкого взрыва они останавливались. Их надо было сильно встряхнуть, чтобы они пришли в себя и опять начали тикать…»



Ладимир дочитал, посмотрел на меня клонящимся в сон взглядом и подвёл черту:

– Для обычного человека, может быть, одушевлять вещи и есть отклонение, а для человека творческого… Тем паче для литерата… Хотя, знаешь, что я думаю? Скоро тебе и без пишущей машинки будет с кем поговорить. Точно тебе говорю!

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно сощурился я.

– Не что, а кого. Я имею в виду женщину, – загадочно ответил Ладимир и, увесисто хлопнув меня по плечу книгой Паустовского, отправился спать. На мои протестующие возгласы он только махнул рукой.

«Что ещё за женщину придумал, – рассеяно подумал я и вздохнул,– кому я уже нужен такой… Когда столько проживёшь, таким разборчивым становишься…»

Спать хотелось ужасно, но – не спалось.

«…Утратив правый путь во тьме долины»… – повторил я и взбил повыше подушку. Опять мы с Ладимиром чуть не до утра проговорили. Какое лыко в строку легло, однако: утратив правый путь во тьме долины… Всё правильно. И о правом пути, и о тьме долины… А уж об утрате…

С высоты берега раменского Простора всё приобрело отчётливые, даже рельефные формы. А и вправду хорошо, что пройдя до половины, я очутился не в сумрачном, а в волшебном лесу своего друга. Я ожидал увидеть лешего… а увидел волшебника… Хотя… А вот завтра… Нет, опять уже сегодня… А вот сегодня… и посмотрим, какой Ладимир волшебник… Какой такой Изумрудный город в глуши… нет, это слово совсем не подходит даже и для того, что я успел увидеть и узнать всего-то за пару дней…. Какая глушь… Пожалуй, точнее будет сказать: не в глуши, а в самой гуще… теплее, но тоже не то… в середине… ещё теплее…в самом сердце… вот! Теперь целиком: вот и увидим завтра, какой такой Изумрудный город он сумел выстроить в самом сердце русского леса.А неплохо сформулировал… Скромный ты наш… литерат…

Мысли, рождённые всем тем, что я увидел в раменье, равно как и тем, что услышал от Ладимира, а ещё плюс чувства, сопроводившие весь этот процесс рождения какого-то другого восприятия мной действительности – вся эта смесь терпким, сладко-горьким диковинным коктейлем полнила сосуд моего сознания и мешала заснуть. И это при том, что спать хотелось страшно. Прямо жуть, как хотелось мне спать, но – сон не шёл. И тогда я ушёл в него сам.

Я ушёл в сон, как уходят на рекламную паузу при телевизионном просмотре увлекательного фильма – неохотно, как говорится, – одной ногой. Второй же опорой – продолжал оставаться своим полудремлющим сознанием в реале, ощущая кожей закрытых век, как медленно отступала ночная темень, и как исподволь набирал силу свет Солнца, встававшего на дальнем восточном берегу Простора. Светило несло на своих ещё зимних, но тем самым – уже и предвесенних лучах утро моего третьего дня в раменье Вернигора. И откуда-то я знал, что третий день окажется ещё необычнее, ещё волшебнее, чем два предыдущих. Но почему-то знал я и то, что самым главным станет для меня день четвёртый. Почему именно четвёртый? И откуда я это мог знать? Четыре… Четы-реЧетаПара… То есть – двое…

Век ХХ, на излёте СССР

Ночной разговор

39 руб. 10 коп. Бессонница

Тишина в комнате стояла такая, какая только и возможна в поздние ночные часы. Когда-то он любил эту пору – главным образом за то уединение, что она давала. Полуночничать же приходилось часто – шесть лет учёбы в институте, да какая-никакая халтура, да собственные задумки. Что оборачивалось, естественно, недосыпом – красные веки, песок в глазах, пониженное давление, академическая рассеянность. Он вышибал всю эту дурь из себя утренней зарядкой, крепчайшим кофе и настойкой элеутерококка – ну и довышибался. Пришла бессонница. Жуткая эта мадам гостила подолгу, но однажды всё ж убралась, слава богу. Теперь вот снова явилась…

Он в несколько осторожных приёмов встал с постели и тихонько двинулся к своему домашнему столу-кульману. Долго не решался зажечь лампу, всё прислушивался к дыханию жены – не разбудить бы, последнее время его беременная Светланка спала неспокойно. Ноги отекают у бедняжки, токсикоз замучил.

Скорее бы уж, что ли…

Свет вспыхнул и улёгся ярким кругом на застеленной ватманом столешнице, оставив комнату в полумраке. Табунов тихонечко умостился на стуле, замер, уставившись на чёрно-красный колпак лампы. Всё. Завтра… то есть, уже сегодня он нажмёт на кнопку. Пора. Две недели минуло, как он вернулся домой. Две недели бессонниц и бесконечных просчётов вариантов. Две недели последних прикидок, сомнений, колебаний и – страха. Страха, что не всё учёл, что допустил где-то ошибку, что всё может полететь к чёрту, к дьяволу, в тар-та-ра-ры.

Да-да, страх… Вот он заявился, этот вкрадчивый джентльмен в чёрном.

Точнее, он и раньше захаживал, но всё как-то так, между прочим. Постучится, сунется крысиной мордочкой в двери – и скроется. Будто – адресом ошибся. Теперь же… теперь же он развалился в Табунове, словно в кресле. Сидит, ножкой подрыгивает и – пялится, пялится, скотина, да с усмешечкой, с издёвочкой. Вот, мол, я – попробуй-ка вытури. Что, слабо?

И сидит ведь, уж неделю прочно сидит.

Неделя… Да, сегодня ровно семь дней, как проводил Табунов сестру в отпуск. Улучив минуту, Татьяна шепнула ему на перроне: «Ты осторожней тут, Вика. А… а насчёт того… ну помнишь, спрашивала тебя, не передумал ли? Так вот… Я и вправду поначалу хотела даже, чтобы ты, значит, передумал, отказался. Ну, помнишь, перед твоим-то отъездом? А потом, когда тебя, значит, повысили, вдруг так испугалась – а ну как и вправду передумаешь теперь?! Понимаешь, когда я сама, а ты нет…. а потом, когда ты… м-м… объяснить по-простому не могу… В общем, поняла я – вот ты сейчас возьмёшь и откажешься, и всё, и… В общем, ты сам говорил – помнишь? – что потом не простишь себе упущенного шанса. Да, да – всё так. И так страшно, и эдак. А насчёт всего прочего… Да чего тут рассиропливаться, мы ж кого тряхнуть хотим – гадину, я ж её как облупленную знаю, это ж такая тварь, она ж людей ни во что не ставит. В общем, Вика, тут ты даже и не сомневайся. Понял?

Поезд тронулся, и тронулось что-то в Табунове, поплыло, поехало, отдаляясь вместе с огнями заднего вагона. Стало ясно: всё. Теперь уже не план принадлежал Табунову, теперь уже Табунов принадлежал своему Плану, – тот заглотил своего хозяина и теперь переваривает его…

– Витя! Ох-х… Витенька, что ты? Не спишь… Не лёг до сих пор?.. Ох-х… Вот привидится же… А который час уже?

Табунов сорвался на голос жены, присел на тахту, потянулся, чтобы погладить, приласкать.

– Витенька! – Светлана перехватила его руку, прижала к своей разгорячённой щеке. – Ох, и испугалась же я…

– Что, Светлячок, чего ты испугалась?

– Да вот, снилось всё какая-то гадость, а потом вдруг очнулась, смотрю, а вместо лица твоего какая-то морда, мерзкая такая, страшная, самая что ни на есть морда.

– То есть… как это – вместо моего лица?!

– Ну, то есть… вот, здесь, на подушке, где твое лицо должно было быть. Открываю глаза и… и… иссиня бледное такое, раздутое, глаза щёлками… знаешь, вот, как Соловья-разбойника в детских книжках рисуют. Н-ну…мо-ор-р-рда!

Табунов пустил перед собой жестяной смешок.

– Ага, тебе смешно, – затеребила его майку Светлана. – А меня прямо в дрожь… Да вот, ты сам посмотри, отсюда, с моей стороны – видишь? Видишь, подушка твоя так смялась, складки эти – ну морда и морда. Знаешь, щурится так на меня, пристально. Я так и обмерла вся. Потом уж только в себя пришла, когда тебя за столом увидела, посмотрела ещё раз на морду – так это ж подушка!

Светлана передёрнула голыми плечами, зевнула. И – спохватилась.

– Вить, а ты опять не спишь. Ну, что ты, родной? Что за напасть эта твоя бессонница?

– Ничего, лапушка, прорвёмся, – рассеянно проронил он, разглаживая злополучную подушку.

– Куда прорвёмся?

– Что? А, нет, я в смысле…. Про бессонницу я, Свет. А вообще-то… давай спать, дружок. Всё, всё, ложись, и я тоже, только лампу погашу.

Темнота вспыхнула и опала. Пока он добрался до тахты и улёгся, она потеряла свою равномерную плотность, продырявилась оконным проёмом, слиняла там и сямь, в углах же наоборот, загустела. Ночная тьма переплавлялась в предрассветную сутемь…

Прошло, наверное, минут десять.

– Витя, что с тобой…

Он закрыл глаза. Ладонь жены легла ему на лицо, провела мягко.

– Ты стал какой-то… Ты что-то скрываешь от меня? Да, да, ты что-то скрываешь, я чувствую. Но что? Почему ты скрываешь от меня?? Вначале я думала – работа. Неприятности, наверно… Оказалось, там у тебя всё как раз наоборот. Тогда что? что тебя мучает? Вить? Согласись, я долго не спрашивала, ждала, что ты сам…

Он вздохнул, повернулся всем телом к жене, прижался. Отыскав губами её ухо, шепнул:

– Понимаешь, дружок, мне тридцать. Уже – тридцать. Чёрт знает что это самое тридцать… ещё и не жил вроде – а уж тридцать. Половина! А может, и того больше…

Он дёрнул головой и вдруг откинулся на спину, заговорил – отрывистым, яростным шепотом:

– А время!.. вдруг прямо физически начинаешь ощущать – уходит! уходит! уходит… и ни-че-го ты с ним не поделаешь. Уже видишь – вот-вот платить по векселям. Ещё совсем недавно ты строил планы, а этому «недавно» – десяток уж лет. Десять лет – о, боже! А ты ещё ничего, ни черта не успел. А ведь ещё один десяток – и всё, поздно. Просрочены векселя. Банкрот…

– Какие векселя, Вить? О чём ты?

– Такие, Светик… Сякие… Ты ещё помнишь наши свидания? Помнишь, как водил тебя по золотым горам? Да уж, понастроил я их – очень уж хотелось жить красиво, осмысленно, свободно. О доме говорил, да не так себе домишке, а – с просторным холлом, с большими светлыми высокими комнатами, с мансардой, на которую лестница широкая ведёт. И хозяйка чтобы не бежала из этого дома по утрам сломя голову на работу, чтоб не тащила за руку невыспавшегося ребёнка – моего ребёнка! – в идиотский детсад. Почему сад, кстати? Причём тут сад? И… и чтобы не первая попавшаяся девица, которой я и знать-то не знаю, лепила из моего сына чёрт знает кого, а жена, моя жена и мать моего ребенка растила из него человека. И чтобы я, приходя с работы, принимал его с рук на руки от тебя, а не из рук воспитательниц, которые мне – кто они мне?!

И вообще… Что я оставлю своему сыну? Как помогу отцу и матери в старости? Я – что я такое? Что я могу в этой жизни? Могу я осчастливить если не всех, то многих? Нет, не могу. Но я могу, и я должен, в конце-то концов, сделать жизнь сносной хотя бы для своих близких! Вот сталкер. Помнишь, Свет, у Тарковского – сталкер? Ха – сталкер, в дупло его кочерыгой! Семья живёт в нищете, трущобы какие-то, жена – точно загнанная лошадь, дочь – калека, причём – по его же милости. А он – осчастливливает человечество! Он, видите ли, жить не может, чтобы не облагодетельствовать первых встречных. Он, видите ли, только и счастлив тем, что может этим самым первым встречным помочь. А жена-то, а дочь-то – почему ж их-то он не осчастливливает? Почему?! Или они что – недостаточно достойная цель благодеяний – человечество ему подавай? Да ты вначале сделай своих близких счастливыми, а уж потом о человечестве заботься! Да и то… Я ведь тоже – из человечества! А может, я не хочу, чтобы кто-то обо мне пёкся? Может, я сам о себе хочу заботиться. Только – не мешайте! Так нет же – мешают! Не дают жить так, как я хочу! Работать так, как я хочу! И зарабатывать так, как я хочу! Ну почему? Руки – вот они. Мозги – на месте! Образование – имеется. Силы – есть. Желание – есть. Так почему же я честным трудом не могу заработать себе на достойную жизнь? Почему для этого обязательно надо…

Он смешался и умолк, тяжело дыша, будто преодолел многие километры тяжёлого пути. Преодолел? – спросил он себя. Преодолел!

– Бедный, бедный мой Вика, – Светлана поцеловала его плечо, обняла. – Вон ты о чём маешься… Золотые горы… – Она тихонько засмеялась, прижалась теснее.

– Почему ты смеёшься? – сердито покосился он. – Что я сказал смешного?

– Не надо мне золотых гор, Вика. А свой дом, всё остальное… Я думаю, у нас будет всё это. Обязательно будет. Ты ж у меня умница, ты всё сможешь. Я ж вижу, как ты вкалываешь. И потом, тебе только тридцать – и ты уже начальник такого бюро. Я убеждена, это лишь начало. Ведь так?

– Светик, Светик, – горько усмехнулся он. – Добиться-то я добьюсь, но ведь это ж сколько времени! Да и… Знаешь, здесь тоже есть… не всё зависит от меня. Здесь столько от всяких разных зависит – система! Если б только по деловым качествам двигали – если бы! Так ведь чёрта лысого! А!

Он дёрнул головой и, скрипнув зубами, зашептал:

– А я не хочу когда-то, я хочу сейчас, теперь! Пока жить не только хочется, но и можется. Слышишь, Свет? Я хочу, чтобы ты родила сына и не три декретных года была с ним, а столько, сколько потребуется – пять, десять, пятнадцать. Я хочу быть добытчиком – единственным в семье добытчиком. Это ж кошмар – Света, я тороплю дни, я тороплю свою жизнь только потому, что до получки несколько дней, а в доме уже нет денег! И я клянчу: скорей бы пятое число, скорей бы получка, скорей бы аванс. А ведь это «скорей» – это жизнь скорей! Жизнь! Наша с тобой жизнь. Ты говоришь – только тридцать мне. А я за эти тридцать… Ты знаешь, ты от меня слышала уже – до шестого класса я не знал, что такое собственный дом. Всё по чужим мотались – то комнату снимем, то крохотную времянку с земляным полом, то родственники приютят. Квартира – ни матери, ни отцу не светила. А чтобы дом купить, свой, собственный – так только… вот… когда в шестом классе я уж учился… и сподобились. Все те годы мать по рубчику, по копеечке складывала, копила, на всём экономила – у неё ж это в кровь въелось, она и сейчас всё экономит, экономит – всё мечтает другой дом купить, этот – продать, другой – купить. Побольше, да с удобствами.

Знаешь, Свет, я ведь, ха-ха, ещё мальчишкой, к приятелю своему когда приходил в его благоустроенную квартиру – я там, ха-ха, на унитаз, как на чудо глядел. Как на пришельца из другого мира. Как на символ его – этого другого мира! Зайду в туалет, сяду и сижу, просто так сижу, я удовольствие от этого, ха-ха, получал. А ванную… я, Свет, представить себя в этой ослепительной белой ванне – не мог! Как это, чёрт подери, как это можно – просто повернуть кран и – лейся вода холодная, лейся вода горячая. Залезай – и плещись! У себя дома, понимаешь. И в общественную баню тащиться не надо. И в очереди там высиживать. И в тазу, в котором только сам бёс пятки не парил, не мыться. Вот ведь, Свет…

Да, а этот-то, нынешний наш дом, халупа эта – она ж ещё хуже, чем тот, от которого теперь камня на камне не осталось… Я ж фактически мать с отцом сюда перетянул, они там продали, а здесь кое-как купили… Конуру эту собачью. Цены, понимаешь, другие… Вот и получается – виноват я перед родителями. Жили б в том доме… Должен я им, Свет.

– Но ведь ваш дом снесли? Ты говорил…

– Ну снесли. Но… А! Да разве ж в этом дело? В принципе, в принципе дело! Да и снесли – разве плохо? Квартиру б получили, со всеми удобствами. Всё лучше этой конуры, да ещё сыночек в проходную комнату выставил…

– Вить… Но мы же против были, они сами настояли. Чего ты казнишься!

– Конечно, против… Хотя чего там – против. Так, ради приличия побрыкались. Хороши б мы с тобой были в наш медовый месяц, кхм, в этой самой проходной, кхм! Кха-ха-ха!

Заглушая внезапно навалившийся хохот, он воткнулся головой в подушку – рядом затряслась в смехе Светлана, он ощущал это всем своим боком. И вдруг – всполошился.

– Ой! Свет, а тебе не вредно?

– Что? – сквозь смех откликнулась Светлана.

– Ну… смеяться так – не вредно? Не больно, когда хохочешь? – Он положил руку на огромный её живот и легонько погладил.

– Да ну тебя, Вить! – снова затряслась она, привсхлипывая от смеха сквозь прижатую ко рту ладошку.

– Ну… что ж, хорошо. А мне когда в первом классе операцию на заворот кишок делали, так я потом долго смеяться по-настоящему не мог. В палате рассмешит кто-нибудь, я схвачусь руками за живот – больно! – и кричу: «Ой, не смешите! Ой, сейчас пузо разлезется!» А что… швы… швы ведь, могли и разойтись.

– Но у меня ж нет швов, глупый.

– Так ведь… сидит, понимаешь. В пузе. Космонавт. А может, ему больно? а? Сидит там, трясётся… А?

Он хмыкнул и осторожно притянул к себе жену, по-прежнему не снимая руки с туго натянутого живота, и – вслушивался, вслушивался, вслушивался ладонью в нутро, в чрево, где дожидался своего часа неведомый еще человек, существо неизвестного пола, без имени, но уже с фамилией и набором генов – его, Табунова, генов. И словно откликаясь на мысли о нём, человечек ворохнулся, толкнулся чем-то прямёхонько в ладонь отцу – тот обмер и потрясённо уставился на Светлану.

– А? слышала? Ты слышала это, Свет?!

Вскоре он уже спал – навзничь, со свесившейся с тахты рукой, даже во сне зажатой в кулак.

Век XXI, десятые

Каляда

В течение этих дней они переговорили

обо всём на свете.

(Борис Пастернак. «Доктор Живаго»)



40. 01. Полёт на санках в гору

Во всё последующее время пребывания в гостях у Вернигоры, я каждый день узнавал столь много всего, и столь значимо и даже велико это множество увиденного и услышанного оказывалось, что я к ночи сначала валился с ног от усталости, мгновенно засыпая, как пропадая из жизни, а потом вдруг пробуждался каждый раз в три часа ночи, и уже до утра заснуть больше не мог. Да я, собственно, и не пытался – взбив то, что кладётся под ушко, повыше, лежал на спине с открытыми глазами и думал, осмысливал происходящее со мной во времени и пространстве.

Кстати, на второе утро после моего приезда, когда мы отправились, как выразился хозяин, в ближнюю экскурсию, по его дому, я заметил, что Ладимир внимательно ко мне присматривается. Он как будто хотел понять, насколько деформировала меня жизнь, кто я теперь, какой я теперь, с каким заплечным багажом к нему явился-не запылился спустя четверть века. И, надо отдать ему должное, выводы насчёт меня он сделал быстро. Я это почувствовал уже к обеду. А дальше…

Дальше Вернигора будто усадил меня в машину… нет, не времени – то была машина самой жизни в каком-то неведомом мне времени, и мы полетели в ней, как в детстве на санках, только не с вершины под гору, а наоборот – с подножия к вершине. За которую я принимал точку, что ставил хозяин в конце каждого дня. Но наутро оказывалось, что полёт продолжается, и каждый раз он шёл только по восходящей.

Хорошо, что во мне уже в первый выезд по большому раменскому хозяйству сработал профессионализм, и я испросил у Ладимира разрешения включать в наиболее интересные моменты свой телефон – когда в режиме диктофона, а когда и фото– и видеокамеры. Он усмехнулся, погрозил мне шутливо пальцем – и дал добро: «Записывай, литерат». И добавил, немного подумав: «Только не для публикации сейчас. Когда-нибудь. Когда ситуация созреет. Ну, ты сам поймёшь, когда всё увидишь».

Кстати, напоминаю: Небесный Таксист-гондольер в совершенно определённый момент моего пребывания в гостях у Вернигоры вырубил к чёрту свой счётчик и теперь возил нас, как мне хотелось думать, исключительно в своё удовольствие. Ну, вы сами это заметили – «рубЛикация» исчезла, появились традиционные «главы». К чему это я повторяюсь? А к тому, милостивые государыни и государыни, что дальше мне и вовсе придётся вас предупредить: форма фиксации происходящего станет ещё заметнее отличаться от того, что привык видеть читающий эту книгу. Погружение в мир Вернигоры оказался настолько стремителен, а поток новых впечатлений, свежих неординарных лиц и положений, сдобренных горстями удивительных фактов, – настолько уплотнился в единицу времени, что литерат во мне благоразумно отъехал в сторонку, уступив место репортёру.

Да-с…

Ну, а мне, в общем-то, было не привыкать – уж одну-то собаку я всяко съел в этом профессиональном качестве, хотя, откровенно говоря, и не любил сию грань журналистского ремесла. И потому не надейтесь на жанр «Путевые заметки» (тем паче – «Непутёвые»), предполагающие пейзажные зарисовки, лирические отступления автора (репортёры, вечно зажатые редакционными рамками дед-лайна и отведённой площади, вырвавшись за рамки регламента просто обожают лирически отступать и пейзажно рисовать!) – нет, всё будет гораздо жёстче. Монолог рассказчика, иногда – короткие наводящие или уточняющие вопросы того, кто внимает рассказчику. То есть – мои краткие вопросы. Всё это можно было б назвать классическим жанром интервью, если бы не заключённые в скобки – а). пересказы того, что снималось на видео– или фото-камеру; б). мои скупые мысли как мгновенная реакция на сказанное. Кстати, вынужден признать: при всей моей нелюбви к ай-тишной (тьфу! ну как может сочетаться кричащее «ай!» и тишина?!) революции, современный телефон в данном конкретном случае – вещь не просто удобная, но и расширяющая возможности журналиста.

Ну-с, приступим? Презентую рубрику:



Говорит и показывает телефон

Ось, знайте, яки хлопцы в нашем

запорожском курене.

(Старинная казачья присказка)



– Ну что, старина Гойда, если не возражаешь – знакомить тебя со своей средой обитания, а если добавить пафоса – со своим миром! начну с дома. Так сказать, ближняя экскурсия. Потом покажу раменье, а уж затем и по хозяйству провезу. Идёт?

– Логично. Ладимир, а что это у тебя за фотографии в рамках – вот эти, что целую стену в прихожей занимают? Это всё твои сотрудники, что ли?

– И сотрудники, которые одновременно и мои односельчане – запечатлены все участники толоки. В том числе приглашённые строители. В общем, все, кто принимал участие в строительстве моего дома. Понимаешь, меня всегда занимал один вопрос. Рассказывают, например, по телевизору, или во время экскурсии – «Здание построено в таком-то году архитектором…» – ну, скажем, каким-нибудь Растрелли, Кизиветтером или Баженовым. Замечательно. Он что, архитектор этот, пусть и самый великий – кирпичи сам клал? Или вот эту кариатиду из камня высекал? Или карниз причудливый своими белыми ручками выложил? Разумеется, роль автора проекта – колоссальна, определяюща. Кто ж будет спорить. Но что мешает сохранить для потомков ещё и имена мастеров, умом своим и золотыми руками воплотивших проект в жизнь? Несправедливо? Ещё как! Вот я и решил: в нашем селе всё будет по-другому. По-справедливости. И такие вот стенки с фотографиями есть у нас в каждом доме. И на тыльной стороне рамок – указано, кто есть кто на снимке, с именами-отчествами-фамилиям, если профессионалы – компания указана, специальность. Вот, смотри: я даже в скобках пометил, кто уникальные вещи делал – например, оконные наличники. А вот каменщики, что передний фасад выложили… Вот кровельщики… Правда, никудышние оказались – пришлось переделывать. Ну так я пометку сделал: «никакие». А рядом – вот, видишь – повесил рамку с теми, кто исправлял их «косяки». Всё по-справедливости.

Так, пошли дальше. Ну, лестницу ты уже вчера оценил. Моих мозгов и рук дело – это я тоже тебе говорил. Только стойки, вот эти, скульптурные, в виде древнерусских чуров – друзья мои, художники, изваяли…

– Слушай, Ладимир, а тебе не кажется символичным, что мы с тобой, несговариваясь, свои лестницы сами, своими руками построили? Как и жизни. «Самсебя сделал», – говорят в таких случаях. Да? Ну, пошли дальше…



Тут я включил видеокамеру, и по мере передвижения по дому, фиксировал на неё всё самое интересное. Особенно мне понравилась совершенно замечательная комната младшего Вернигоры, где имелось всё, что нужно мальчишке: шкаф, письменный стол, стеллажи для игрушек, двухъярусная кровать, смонтированная в комплексе с турником, шведской лестницей, верёвочным трапом и мешком для отработки ударов.

Дальше мы прошли по внутреннему балкону – тому самому, над каминным залом, его я уже описывал – и вышли на балкон внешний. Вышли – и словно зависли над пропастью – над Простором, как они здесь называли свой овраг и простиравшееся на многие-многие километры вдаль и вширь лесное заовражье. На балконе стоял на трёх ногах большущий телескоп – оказалось, что Ладимир со всеми своими сыновьями любил глядеть в него на звёздное небо, на Луну, которую знали вдоль и поперёк, со всеми её лунными морями и кратерами. «Житель Вселенной должен знать свой Космос сызмальства, – пояснил Вернигора, заметив мой восхищённо-удивлённый взгляд. – Я и нашей школе такой же подарил, а через пару месяцев услышал по радио, что из государственной школьной программы убрали астрономию. Каково? Но мы из своей программы – не убрали».

А ещё я узнал, что летом в телескоп, если не в небо глазеть, а на лес, то можно увидеть всякую разную живность, даже медведей несколько раз повезло увидеть. Особенно забавно было наблюдать, как они малиной лакомились, а потом в реке купались.

Рассказывая об этом, Вернигора даже залился смехом – счастливо и совсем по-детски.

Прогулка по дому продолжалась ещё минут сорок-пятьдесят. Роскоши большой я ни в чём не заметил – везде главенствовал принцип добротности, удобства, продуманности деталей. И, главное, весь осмотр сопровождался ощущением уюта и тепла, буквально царившего в сём лесном тереме – это чувство сопровождало меня в продолжение всей «ближней экскурсии»…

Стоп. Вот здесь я не прав – назвав дом Ладимира «теремом». Нет, это был замок. Самый настоящий замок, построенный, правда, по последнему слову архитектурного искусства и соответственно оснащённый и оборудованный. А современность этого сооружения подчёркивало ещё то обстоятельство, что, благодаря своему местоположению, он при всей своей замковости, напоминал мне огромный космический корабль, похожий на те космолёты, что изображают в фантастических фильмах. Было полное ощущение, что он – не стоит, вросши цокольным этажом в землю, а – целеустремлённо парит во Вселенной, в Космосе. Я сказал об этом другу, и он с готовностью подхватил тему.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


КУПИТЬ КНИГУ