В спальне захолустного мотеля на почетном месте стоит надгробный камень… Древний ирландский призрак преследует знаменитого кинорежиссера всей силой своей нерастраченной любви… Герою-авиатору Первой мировой войны мнится, что ему выставлен счет за былые победы… От современного классика американской литературы – двадцать три истории о любви, смерти, человеческих взаимоотношениях и вопросах бытия.

«– Трабл, Бернардыч! – голосом завуча выдохнула в ухо гарнитура. – Биг трабл! Когда Мухин волновался, то переходил на ломаный англо-русский. Старая присказка: если долго ведешь предмет, предмет начинает вести тебя. Тенников прибавил шагу…»

«Снег да лед кругом. Господи, сколько льда… Лед и ветер, ветер и холод, пробирающий до жилки.

«Честно говоря, я думал, каюк. Напоролись на дрон, а это значит, что жизни нашей осталось на час-другой, не больше. Тут залегай хоть к медведю в берлогу, а беспилотник не перележишь. Будет кружить – елозить, как пылесос по коврику, каждый сантиметр прощупает и в конце концов найдет. Вот он, совсем близко тарахтит, сволочь. Низом идет. Выходит, засек, сейчас всадит…»

Клиффорд Саймак – один из отцов-основателей современной фантастики, писателей-исполинов, благодаря которым в американской литературе существует понятие «золотой век НФ». В начале литературной карьеры Саймак писал «твердые» научно-фантастические и приключенческие произведения, а также вестерны, но затем раздвинул границы жанра НФ и создал свой собственный стиль, который критики называли мягким, гуманистическим и даже пасторальным, сравнивая прозу Саймака с прозой Брэдбери. За пятьдесят пять лет Саймак написал около тридцати романов и более ста двадцати повестей и рассказов. Награждался премиями «Хьюго», «Небьюла», «Локус» и другими. Удостоен звания «Гранд-мастер премии „Небьюла“». «Всякая плоть – трава» – один из самых известных романов Саймака. Провинциальный городок Милвилл окружен незримым барьером, неприступным для человека. Возвели преграду Цветы – существа из другого мира, отделенного от мира Земли микросекундой времени. Америка встревожена до такой степени, что правительство готово сбросить на Милвилл водородную бомбу. И если бы не Бредшоу Картер, главный герой романа, нашедший общий язык с пришельцами, и местный пьяница Шкалик Грант, так бы, наверное, и поступило…

«Они не упали из космических далей на звездолетах. Они не вышли из океанских глубин на подводных лодках. Они даже не из Ливонии, где, как известно, одни только буйствующие дикари.

«Лавровые кусты пахли пылью и чем-то кислым. К тому же они нещадно кололись обрезанными концами и сучками. Кто бы мог подумать, что такой гладкий и приятный с виду лавр внутри так воняет, да еще и колется? Сидеть на лаврах, увенчанным лаврами и с лаврами в руках, было совсем неуютно и неприятно…»

«– …Чумовой трип, пацаны, – говорил Щербет, лениво потягивая «Вдову Клико» из запотевшего хрустального бокала, – планета просто… ну я не знаю, млин. Ну вот в «Султане», если зеленью помахать, тебе задницу оближут будь здоров; так вот считайте, что Герония – это «Султан» в кубе, млин. Ваще все можно делать. Хочешь жрать – жри сколько влезет, хочешь ссать – ссы прям на месте, хочешь бабу – бери любую, хоть целку, хоть бабку столетнюю, хахаха!..»

«…Выйдя из двора, он свернул налево, мимо обшарпанной глухой стены на узкую дорожку сплошь из ям и выбоин; на развилке пошел вдоль соседнего дома, хотя в последнее время предпочитал более длинный путь, через гаражный кооператив. Дорога там была хуже, вся в глубоких невысыхающих лужах, но зато очень уж грел Константина вид ворот в собственный гараж, за которыми жил новенький «хундаевский» флаер. Подойдя сбоку, Костя ласково шлепал ладонью по шершавому крашеному полотну и прислушивался. Флаер, естественно, молчал, – только блестел, наверное, серебристыми ручками в темноте и удивлялся постороннему шуму. Константин улыбался: нет, не жди, в такую грязь хороший хозяин новый флаер не выведет, вот выпадет первый снег, тогда…»

«Комиссия РОНО к первому уроку не приехала. Не приехала она ни ко второму уроку, ни к концу большой перемены. Старый учитель русского языка и литературы, а по совместительству – толерантности и мультикультуризма, зашел попрощаться с директором, виновато развел руками на пороге кабинета и ушел домой. Юрий Васильевич смотрел из окна, как грустный словесник, проработавший в этой школе сорок лет, ковыляет по школьному двору, одной рукой опираясь на трость, а другой придерживая на голове старомодную шляпу, которую норовил сорвать холодный октябрьский ветер…»